Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

– Понимаю.

– И ещё. – Зуев посмотрел на меня тяжело. – Андрей – один. А таких пацанов – тысячи. Я не могу спасти всех. Ты – тоже. Мы спасаем одного. Если повезёт.

Он подошёл к телефону – ЗАС, защищённому, с кодовым набором. Снял трубку. Набрал номер. Я встал – уйти, дать поговорить. Зуев жестом остановил: сиди.

– Мельников? Зуев. Да, живой. Слушай, у меня дело. Не по службе – по‑человечески. Есть парень. Кузьмичёв Андрей Иванович, рядовой. Мотострелковая, Дальний Восток. Мне нужно, чтобы его не трогали. Учебный центр, тыловая часть – что угодно. Сможешь?… Я понимаю, что сложно. Я не говорю «легко» – я говорю «сможешь».… Хорошо. Жду.

Повесил трубку.

– Сказал – посмотрит. Не обещал. Но – посмотрит. Неделя‑две.

– Спасибо.

– Не благодари. Поблагодаришь, когда получится. Если получится.

Я вышел из части. Толик ждал – УАЗик тарахтел на холостых, из выхлопной трубы шёл пар. Сел. Поехали. Молча.

Две недели ожидания. Четырнадцать дней, в течение которых где‑то на Дальнем Востоке подполковник Мельников будет – или не будет – искать в бюрократическом море одну фамилию из миллиона. Кузьмичёв А. И. Рядовой. Двадцать лет. Хочет мамкиных пирогов.

Две недели.

Я работал. План на восьмидесятый – в работе. Крюков – готовил посевную. Степаныч и Митрич – осваивали подряд, ходили к Кузьмичу на «консультации» (Кузьмич учил коротко: «Делай как я. Только – аккуратнее.»). Василий Степанович – колдовал над тракторами на рембазе. Семёныч – на свиноферме, стабильный, трезвый. Антонина – считала коров и мечтала о коровнике. Лёха – на складе, документы в порядке. Машина работала.

Но – фоном стоял телефон. Чёрный, эбонитовый, молчаливый. Ждал звонка.

Кузьмич тоже ждал. Не говорил – но я видел. По глазам. По тому, как он замолкал на полуслове, когда речь случайно заходила об армии. По тому, как каждый вечер включал «Время» – не ради новостей, а ради бегущей строки, которая иногда – очень редко – сообщала о потерях.

Тамара пекла пироги. Ещё больше, чем обычно. Пироги – её способ справляться: руки заняты – голова не думает. Полдеревни ходило к Кузьмичам «за пирогами», и Тамара раздавала, не считая. Потому что считать – это думать. А думать – это вспоминать: «мам, пришли пирогов».

На тринадцатый день зазвонил телефон.

– Дорохов, – голос Зуева. Ровный. Без интонации. Военный голос, по которому невозможно понять – хорошие новости или плохие. – Пока – пронесло.

Пока.

– Андрея переводят в учебный центр. Подготовка младших специалистов связи. Небоевая часть. Под Хабаровском. Мельников – справился. Не спрашивай как.

– Спасибо, Александр Иванович.

– Пока, Дорохов. Ключевое слово – пока. Учебный центр – не гарантия. Если будет большая мобилизация – учебные тоже пойдут. Но на данный момент – он в безопасности. Относительной.

– Понял.

– И, Дорохов. Мельников просил передать: это – последнее. Больше – не звони. Не потому что не хочет – потому что не может. Времена такие.

– Понял. Передайте Мельникову – спасибо.

– Передам. Всё. Работай.

Гудки. Я положил трубку. Сел. Посмотрел на портрет Брежнева на стене – Леонид Ильич смотрел в вечность с олимпийским спокойствием человека, для которого Афганистан – строчка в вечерней сводке, а не сын в казарме.

Вечером я зашёл к Кузьмичам.

Не стал объяснять как. Не стал называть имён. Сказал просто:

– Кузьмич. Андрея перевели в учебный центр. Под Хабаровск. Небоевая часть. Подготовка связистов.

Кузьмич смотрел на меня. Молча. Секунду, две, три. Потом – сел. Тяжело, как будто ноги отказали. Тамара выглянула из кухни – по лицу мужа поняла. Рука – ко рту. Глаза – мокрые.

– Палваслич, – сказал Кузьмич. Голос – хриплый, ломкий. – Как?

– Неважно как. Важно – что. Андрей – в безопасности. Пока.

– Пока, – повторил он.

– Пока, – подтвердил я. – Это не навсегда. Это – отсрочка. Но – отсрочка лучше, чем ничего.

Он кивнул. Встал. Подошёл ко мне. И – обнял. Молча. Крепко. Руками‑лопатами, которые гнули подковы. Я стоял и терпел – потому что рёбра трещали, но потому что – вот это – вот это стоило больше любого Красного Знамени.

Тамара плакала. Но – по‑другому, чем над письмами. Плакала от облегчения – тем тихим плачем, когда отпускает пружина, сжатая две недели.

– Пироги, – сказала она, вытирая лицо полотенцем. – Палваслич, пироги будете?

– Буду, Тамара Ивановна. Обязательно буду.

Тридцать первое декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

Второй Новый год «нового» Павла.

Дом Дороховых. Ёлка – маленькая, кособокая, с самодельными игрушками (Катя клеила из бумаги – звёзды, снежинки, один неопознанный предмет, который она назвала «зайцем», хотя он больше походил на трактор в снегу). Гирлянда – Мишкина, прошлогодняя, мерцает через раз, но мерцает. Стол – скромный по городским меркам, роскошный по деревенским: картошка, селёдка, холодец (Валентина варила с обеда), солёные огурцы (Тамарины, принесённые в трёхлитровой банке), винегрет. Бутылка «Советского шампанского» – дефицит, добытый через Попова за два литра мёда.

Валентина – в платье. Не в сером рабочем – в голубом, том самом, которое она надевала раз в год. Брошь с янтарём – на месте. Волосы – распущенные, не в пучке. Красивая. Каждый раз, когда я видел её такой – не учительницей, не женой председателя, а просто – женщиной, – каждый раз что‑то сжималось внутри. Благодарность? Нежность? Вина – за «прежнего» Дорохова, который шестнадцать лет не замечал? Всё вместе.

Мишка – за столом, в свитере (новом, Валентина связала), волосы в глазах, но чистые, расчёсанные. Выражение подростка, который считает семейные праздники «детским садом», но – сидит, потому что ёлка, мама старалась, и пироги.

– Бать, а Мишкин радиоузел на Новый год в клубе включат? – спросила Катя, устраиваясь на стуле и подкладывая под себя подушку.

– Радиоузел ещё не готов, – буркнул Мишка. – Транзисторы нужны. Два КТ‑315 и один МП‑42.

– А без них никак?

– Без них – как трактор без мотора.

Катя задумалась.

– А трактор без мотора – это телега, правда‑правда?

Мишка фыркнул. Валентина улыбнулась. Я – тоже. Катя – десять лет, косички с рыжинкой, безухий заяц под мышкой, и логика, от которой не спрячешься.

Куранты. Шампанское – хлопок, пена, смех. Бокалы – гранёные стаканы, бокалов в доме не было.

– С Новым годом, – сказал я. Тихо. Не тост – просто слова. Для своих.

– С Новым годом, Паш, – Валентина. Глаза – голубые, светлые, в отблесках гирлянды.

– С Новым годом, бать, – Мишка. Чокнулся стаканом с лимонадом.

– С Новым годом, папа!!! – Катя. С тремя восклицательными, как всегда.

Я пил шампанское. Смотрел на свою семью. На ёлку с бумажным «зайцем». На гирлянду, мерцающую через раз. На Валентину в голубом платье. На Мишку, который притворялся, что ему скучно, но украдкой подкладывал Кате лучшие кусочки холодца. На Катю, которая уснёт через час, обняв зайца, и не будет знать ни про Афганистан, ни про Андрея, ни про телефонный звонок из штаба округа.

Тишина. Ходики на стене – тик‑так. За окном – снег, медленный, густой. В деревне – тёмные дома с жёлтыми окнами, дымы из труб, далёкий лай собаки.

За тысячи километров отсюда – колонны. Бронетехника. Мальчишки в шинелях. Горы. То, что назовут «Афганской войной» и о чём будут молчать десять лет, а потом – кричать ещё десять.

А здесь – тишина. Ёлка. Холодец. Шампанское в гранёных стаканах.

Пока – отвёл. Андрей – в учебном центре. Кузьмич – дышит. Тамара – печёт пироги.

Но «пока» – не «навсегда». Война – на десять лет. И через эти десять лет пройдут и Рассветово, и Кузьмич, и мальчишки, которые сейчас спят в казармах.

Я допил шампанское. Валентина убирала со стола, напевая что‑то тихое. Мишка ушёл в свою комнату – запах канифоли, паял даже в новогоднюю ночь. Катя спала на диване, щека на подушке, косички в стороны, заяц под мышкой.

Новый год. Тысяча девятьсот восьмидесятый.