Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил

— Допустим, — сказал Свешников. — Дальше.

— Второе. Вода. — Я нарисовал на бумаге кривой цилиндр с трубой. — Паровоз пьет воду страшно. Без воды он мертвая железка. Проехать может верст пятьдесят, ну восемьдесят, и все, ему подавай полный тендер. А набирают воду на станциях, из водокачек. Стоят такие башни, при них паровой насос, качает воду из скважины в бак. Можно не трогать рельсы вовсе, а взорвать водокачки. Разбить насосы, паровые котлы, что качают воду, на нескольких станциях подряд. И все. Японские рельсы можно сдавать в лом. Паровозы встанут посреди степи с пустыми котлами, потому что воду для паровоза них так просто не натаскаешь.

В фанзе стало совсем тихо. Мищенко смотрел на меня, подавшись вперед, и не перебивал. Свешников хмурился и думал.

— В чем-то вы правы, — холодно сказал он.

Не хотелось соглашаться, но пришлось. Не знаю, что у него творилось внутри, но держался невозмутимо.

Вернее, почти невозмутимо.

— И третье, — сказал я. — Мосты. Мосты рвать надо, тут вы правы. Но не так, как вы сказали. Вы кладете заряд посередине пролета и надеетесь на силу. Это ошибка. Мост переломится и провиснет вот так.

Я нарисовал две черты, сходящиеся вниз углом, буквой «V».

— И что японец сделает? Пригонит ремонтный поезд, накидает под провал в реку клетку из шпал, поставит домкраты, подопрет мост снизу, положит новые рельсы. И через сутки или двое пустит поезда. На малом ходу, но поедут. Провисший мост подпереть недолго.

Я перевернул лист и нарисовал ферму. Треугольники, опоры по краям, каменный бык под пятой фермы.

— Мост — это не рельс на балке. Это конструкция. Она держится узлами. Вот тут, — я ткнул карандашом в угол, где ферма ложится на быка, — опорный узел. Вся тяжесть моста стоит на нем. И вот тут, — я обвел крайние диагонали, — раскосы, что этот узел держат. Бейте сюда. Один заряд в опорный узел, два — под крайние раскосы. И мост не прогнется. Он сорвется с опоры и рухнет в реку целиком, перекрутившись под своим весом. Ляжет грудой железа поперек русла. Чтобы такое поднять, нужны тяжелые краны. У японца их тут нет и взять негде. Пока подвезут — месяц пройдет. А то и два.

Я положил карандаш.

Молчали долго. Мищенко глядел то на мою бумажку, то на меня. Свешников смотрел в сторону. Ему, кадровому инженеру, всю жизнь клавшему заряд под середину пролета, штатский лекарь только что перевернул все с ног на голову. И хуже всего, что перевернул складно.

Мищенко видел, что полковник прижат к стенке, и, как человек умный, дал ему уйти достойно.

— Так, — сказал он. — Порфирий Никитич, вы вот что. Ступайте пока к себе. Обмозгуйте на свежую голову. А в три часа приходите ко мне, доложите, что из этого выйдет по вашей инженерной части. Что годится, что нет. Толком, с расчетом. Идет?

— Да, ваше превосходительство. Тут есть о чем подумать. Много о чем.

Он вышел. Мы остались с генералом вдвоем.

Мищенко прошелся по фанзе от стены к стене, заложив руки за спину и наклонив голову. Косился на меня на ходу, будто прикидывал что-то, взвешивал. Я стоял и ждал. Не мне было начинать новый разговор.

— А вы, доктор, умный человек, — сказал он наконец, остановившись. — До чего ж умный, просто на удивление. Вы, гляжу, во всяком деле разберетесь. Рельсы, мосты, насосы эти. Удивительно.

— Читал, ваше превосходительство.

Тут я не соврал. Читать я действительно очень любил. Много всего, и очень разного. По военной технике в частности.

— Читал он. — Мищенко хмыкнул. — Мои штабные тоже читали, полки книг перечитали, а толку от некоторых… — Он остановился напротив, глянул в упор. — Вот что я надумал. Мне такая голова при себе нужна. Не в лазарете, а тут, рядом. Чтоб слушать вас по разным делам. Хуже точно не будет, а скорее выйдет лучше. Так что сделаем так.

Он загнул палец.

— С завтрашнего дня вы назначаетесь офицером для особых поручений при мне, при командующем отрядом. Это раз. И два: вы мой личный врач. При особе командующего. Будете при мне почти неотлучно, на всех советах будете сидеть. Спросят, зачем при генерале лекарь торчит… а затем, скажете, что генерал старенький, недужный, за ним глаз да глаз нужен, чтоб не помер невзначай. — Он засмеялся. — Согласны?

Будешь тут не согласен, ага. Не тот вопрос, который спрашивает.

— Согласен, ваше превосходительство. Служить рад.

— Вот и добро.

Он повернулся к перегородке и повысил голос.

— Поручик! Зайди-ка.

Адъютант возник в проеме.

— Готовь бумаги. Зауряд-врача Дмитриева, вот его, назначаю офицером для особых поручений при мне и состоять при мне же врачом. С сегодняшнего числа. Оформи честь по чести, я подпишу.

— Слушаюсь. — Поручик глянул на меня уже с иным выражением, чем вчера. Вчера я был лекарь при казачьей сотне. Сегодня — человек, которого генерал приблизил.

— Бумаги будут готовы, ваше превосходительство. Господин доктор, — обернулся он ко мне, — вам теперь и стоять не с казаками. Есть фанза для господ офицеров штаба, там вам место определят. Зайдите через полчаса за предписанием, тогда и провожу.

— Благодарю, — сказал я.

Мищенко махнул рукой, отпуская. Я вышел на мороз, во двор, где топтались кони и сновал народ.

Вот так. Утром был зауряд-врач при сотне, к обеду — офицер для особых поручений при командующем правым крылом. Быстро тут делают карьеру. Слишком быстро, чтобы радоваться без оглядки. Приблизил генерал — хорошо. Только у приближенных и врагов заводится намного больше.

Я пошел к Стрижаку. Про Инкоу ни слова, а про назначение надо сказать.

— Ну что, Матвей Кузьмич, — сказал я. — Как бы не вышло так, что отвоевался ты со мной. Забирают меня от твоей сотни.

Стрижак нахмурился.

— Это как забирают? Куда?

— В штаб. К генералу. Офицером для особых поручений при нем. И вроде как личным его лекарем.

Стрижак смотрел на меня и молчал. Потом покрутил головой, медленно, будто не верил ушам.

— Вон оно как повернулось. — Он присвистнул. — При самом Мищенко. Слыхал я, доктор, что ты у нас непростой, но чтоб эдак… За один день от сотни до генеральской свиты. Ловок.

— Так вышло. — Я развел руками. — Само собой сложилось, я и не хотел.

— Само вышло, — повторил Стрижак с усмешкой. — Как же. У тебя все само выходит, доктор. И канонерка сама утопла, и это вот само. — Он покачал головой. — Ну, дай тебе бог. Хоть и жаль. Привыкли мои к тебе. Спокойнее с лекарем, который мертвых с того света ворочает.

— Лазарет остается, — сказал я. — А я недалеко. Свидимся.

— Свидимся, — согласился он. — Тут все рядом ходят. Ну, ступай в свои штабы. Только помни, доктор: там, наверху, паркет скользкий. Оступиться легко.

— Учту.

— Уж учти. — Он хлопнул меня по плечу тяжелой ладонью. — Мы тебя тут в грязи знали, а ты нас не забывай в чистом.

Я кивнул.

— Конечно.

Через полчаса, как и было велено, я вернулся в штаб. Предписание было готово, поручик отдал мне бумагу с генеральской подписью и печатью и кликнул вестового проводить. Моя офицерская фанза стояла на другом краю деревни, поприличнее большинства тех, которые я видел здесь, с целыми стенами и бумагой на окнах вместо драного тряпья. Мне отвели отдельную комнатушку, крохотную, но с каном и отдельную. После ночной тесноты это был дворец.

Я бросил в углу свои вещи. Из-за стены, из соседней комнаты, слышались голоса и звяканье стекла. Кто-то там сидел и явно не скучал.

— А я говорю — за Инкоу! — долетело сквозь стену. — За то, чтобы сгорел этот проклятый порт! Наливай!

Вот тебе и великая тайна. Не казакам говорить, ни в письмах, под трибунал за длинный язык. А тут, за стенкой, господа офицеры пьют за погибель Инкоу. Славно у нас берегут секреты. Ай да штаб.

Я стянул сапоги, растер ноги и уже прикидывал, не лечь ли сейчас, как в дверь без стука сунулась голова. Молодой офицер с румянцем во всю щеку. Пьяный, и весьма.

— Сосед! — произнес он. — Идемте к нам, доктор. Вы ведь доктор? Идемте, идемте, у нас коньяк. Настоящий, не пойло.