Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ) - Воронцов Михаил

Сруб её стоял на каменных валунах и лиственничных чурках, подбитых гравием, с маленькими отверстиями по периметру, чтобы летом свежий ветер гулял под полом, а зимой их можно было закрыть. Размером баня была почти с хорошую избу, и высотой -человеку с поднятой рукой не достать потолка. Внутри делилась она на три части: сначала предбанник-раздевалку, за ним — просторную моечную, а уже дальше — самую горячую, парную. Перегородки сложены из брёвен и щитов, проконопаченных войлоком.

В парной пол был настелен плотной лиственницей с лёгким уклоном, чтобы вода уходила в сливной лоток. В моечной настилали съёмные деревянные решётки, под которыми лежала глина и гравий для стока. Двери делали низкие, чтобы жар не уходил, и через маленький тамбур человек попадал в тепло.

Средние, квартальные или артельные бани будут проще: меньше размером, по семь–восемь шагов в длину и ширину, вмещать с полтора десятка человек, максимум два десятка. Там предбанник будет теснее, а моечная и парная совмещены, только у печи поставим перегородку-ширму. Всё остальное — по тем же правилам, только камней и воды требовалось меньше, а воду чаще носить ведрами.

Сердцем каждой бани является печь-каменка. Ее надо ставить её «по-чистому», с дымоходом, а не по-чёрному.

Так устроенные бани стали для Кашлыка не только местом мытья, но и символом нового порядка — чистоты и силы.

Серые облака низко висели над тайгой, когда последний из пострадавших наконец перестал биться в судорогах. Айне отерла пот со лба и медленно поднялась с колен, где провела последние часы, удерживая мужчину от того, чтобы он не покалечил себя во время приступа. Мерячение отступило. Хотя временно, она это знала наверняка.

Молодая шаманка огляделась. В их маленьком поселении на берегу реки царила тишина — не та спокойная тишина, что бывает после бури, а тяжелая, больная. Женщины сидели у своих чумов с пустыми глазами, мужчины двигались медленно, словно старики, хотя многим едва исполнилось тридцать. Дети почти не играли — сил оставалось слишком мало.

Айне сжала в руке свой шаманский посох, украшенный перьями и костями. Духи шептали ей уже несколько ночей подряд, и теперь она знала — если ничего не предпринять, следующая волна мерячения может стать последней для их народа. Болезнь, что заставляла людей повторять чужие движения и слова, терять себя в безумном подражании, становилась все сильнее с каждым разом.

Старый Мункачи, глава поселения, сидел у центрального костра, поправляя тлеющие угли. Его морщинистое лицо казалось высеченным из темного дерева, глаза смотрели устало. Айне подошла к нему решительным шагом.

— Мункачи, — голос девушки звучал тверже, чем она ожидала. — Я знаю, что делать.

Старик поднял на нее взгляд. В его глазах мелькнула искорка надежды, тут же погашенная привычным скептицизмом.

— Что ты можешь знать, девочка?

— Я ухожу, — просто сказала Айне. — Но вернусь.

Мункачи резко выпрямился, его седые брови сошлись на переносице.

— Куда ты уходишь?

Айне покачала головой, длинные черные волосы скользнули по плечам.

— Пока не скажу. Далеко.

Старик встал, опираясь на посох. Несмотря на возраст, он все еще был выше девушки на голову.

— Что ты задумала? — его голос стал жестче. — Скоро зима, первый снег может выпасть через несколько дней. Ты погибнешь в тайге одна!

— Не погибну.

— Куда ты собираешься? — Мункачи схватил ее за плечо, но Айне мягко высвободилась.

— Не скажу, — повторила она. — Если расскажу, ты попытаешься меня остановить. А если меня остановят, поселение не переживет зиму.

В ее темных глазах горела такая уверенность, что старик невольно отступил.

— Духи указали тебе путь? — тихо спросил он.

Айне кивнула, но больше ничего не сказала. Она развернулась и пошла к своему чуму собирать вещи. Мункачи смотрел ей вслед, чувствуя, как холодный ветер с реки пробирается под его малицу.

К вечеру она уже спускала свою маленькую долбленую лодку к воде. Река текла темная и холодная, отражая свинцовое небо.

…Маленькая фигурка в лодке становилась все меньше, пока совсем не исчезла за поворотом реки. Мункачи долго стоял на берегу, вглядываясь в темнеющую даль. Ветер усилился, принося запах снега.

— Духи предков, — прошептал он, — защитите эту девчонку.

Глава 4

Однажды утром я проснулся от того, что в избе стало холоднее обычного. Дыхание превращалось в пар, а вода в ведре у порога подернулась тонкой корочкой льда.

Я вышел наружу и увидел, как Иртыш начал меняться. Еще вчера река катила свинцовые воды, а теперь у берегов появились первые забереги — полосы прозрачного льда, которые скоро станут шире. Течение в середине реки еще боролось с холодом, но было видно, что долго ему не продержаться.

Выпал снег, и Кашлык преобразился. Улочки между постройками исчезли под ровным белым покровом. Следы быстро заметало — ветер гулял между домами, поднимая снежную крупу и швыряя ее в лицо.

Лес на противоположном берегу Иртыша изменился. Сосны и ели согнулись под снежными шапками, березы и осины превратились в белые столбы. В воздухе висела особая тишина — та, что бывает только зимой, когда снег глушит все звуки. Изредка где-то в лесу с треском ломалась ветка, не выдержавшая тяжести снега, и этот звук разносился далеко в морозном воздухе.

Воздух стал прозрачным и звонким. В ясные дни, когда выглядывало солнце, снег искрился так, что больно было смотреть. Тени на снегу становились синими, почти фиолетовыми. Деревья покрывались куржаком — толстым слоем инея, который нарастал с наветренной стороны.

Дни становились совсем короткими. Солнце поднималось низко над горизонтом, скользило по небу и быстро пряталось за лесом. В ясные ночи небо было усыпано звездами, яркими и крупными в морозном воздухе. Луна освещала заснеженный Кашлык призрачным светом, отбрасывая четкие тени от построек и частокола.

Лес вокруг городка замер. Птиц почти не было слышно, только изредка каркали вороны да стучал дятел. Следы зверей на снегу рассказывали о ночной жизни леса — заячьи петли, лисьи цепочки, глубокие провалы от лосиных копыт. Волки подходили близко к острогу, по ночам было слышно их вой. Казаки говорили, что волки чуют кровь и ждут своего часа.

Снег менял все вокруг. Знакомые места становились неузнаваемыми. Тропинки заметало, ориентиры исчезали под белым покровом.

Я смотрел на снег и вдруг понял: решено. Буду делать винтовки. Не простые охотничьи пищали, а длинноствольные нарезные ружья с оптическими прицелами.

Снайперские винтовки.

Да, у нас почти нет пороха. Но эти ружья будут не для частой стрельбы. Для них мы порох сэкономим.

Арбалет — оружие потрясающее. Но мы смогли вытащить из его принципа работы, наверное, уже все, что только возможно. Тяжеленные блочные арбалеты с немецким воротом и с оптикой — дальше искать уже нечего. Они помогли провести операцию с вызволением Ивана Кольцо, поразив цели на расстоянии свыше двухсот метров, но это уже предел. Болт полетит и дальше, но попасть в отдельно стоящую цель он уже не сумеет. К тому же на него сильнее влияет ветер. Чего у него не отнять, так это бесшумности — но она не всегда важна.

Пуля из длинного нарезного ствола — другое дело. Стабилизированная спиральными канавками, она летит устойчивее, держит направление лучше, чем стрела или круглая пуля из обычной пищали. Это означало одно: мы сможем поражать важные цели. Там, где другое оружие бессильно.

Длинноствольная нарезная винтовка с качественным стволом, правильным зарядом и оптическим прицелом в хороших условиях поразит ростовую цель на трехстах — трехстах пятидесяти метрах, а может, и больше. Сейчас у нас есть проблема — нет хороших кремней, поэтому первые винтовки будут фитильными, но это только начало. Вдобавок, на точности это почти никак не скажется.