Левой рукой он обнимал подругу, и Максим разглядел на пальцах татуировки в виде разнообразных перстней. В них он не разбирался и разбираться не хотел, видел только, что татуировки воровские. А воров Максим не любил. Как и вообще уголовников и блатных всех мастей.
— И чего желает блатная ростовская душа? — осведомился он. — Небось «Мурку»?
— А чё, давай, забацай «Мурку», не откажемся, — продолжал лыбиться блатной.
— Обойдёшься, — сказал Максим. — Здесь тебе не малина, тут приличные люди отдыхают, командиры Красной Армии, мои боевые товарищи. Им я и пою. А ты мне — не товарищ.
Раздался один хлопок, потом другой, и скоро весь зал аплодировал.
Блатной огляделся. Его улыбка превратилась в оскал.
Он поднялся, достал из кармана комок денег, бросил на стол картинно, не считая.
— Канаем отсюда, — прошипел остальным.
Пошёл к выходу, не оглядываясь.
Подруга и двое приятелей поспешили за ним.
На выходе фиксатый притормозил, обернулся, бросил на Максима злой прищуренный взгляд, словно запоминая.
Максим спокойно встретил этот взгляд.
— Продолжим, — сказал он, когда компания удалилась. — Повеселее, значит? Можно и повеселее.
Он сыграл короткое вступление и запел. Для этой песни ему помощь КИРа была не нужна:
Легко на сердце от песни веселой,
Она скучать не дает никогда.
И любят песни деревни и села,
И любят песни большие города.
Нам песня строить и жить помогает,
Она как друг и зовет и ведет.
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет! [3]
Потом Максим спел старинный русский романс «Ночь светла» на слова Николая Языкова и музыку Михаила Шишкина и «Очи чёрные», вызвал очередную бурю аплодисментов и на этом завершил своё короткое выступление.
— Ну ты дал, Коля, — сказал с уважением Тимаков. — Не думал, что ты и на пианино можешь.
— Немного могу, — подмигнул Максим. — Знаете, какая надпись висит в одном из старых салунов Дикого Запада?
— Какая?
— В пианиста просим не стрелять, он делает всё, что может.
Никаноров расхохотался.
— Откуда ты знаешь? — спросил он.
— Где-то прочитал, не помню, — махнул рукой Максим. — Ладно, давайте выпьем. Чтобы мы всегда дотягивали до взлётной полосы.
В какой-то момент, выпив водки и расслабившись, Максим даже подумал не сходить ли ему в бар — познакомиться с одной из тамошних девушек. В конце концов, уж за два-то часа заплатить он мог. Но тут же отогнал эту мысль. Никогда в своей жизни он не пользовался услугами продажных женщин и делать это сейчас не имело никакого смысла. Двойной оклад за два часа суррогата любви? Благодарю покорно. И дело не в деньгах. Вернее, не только в них. Просто противно. Как-то недостойно советского человека. Нет, он, конечно, знал о существовании проституток. Даже в его времени, в СССР 2.0 они были (вероятно, они будут всегда, пока существуют деньги). Но… Нет, спасибо, не надо. Обойдусь.
Выпивку больше не брали. Правда, Максим всё-таки шиканул и заказал на десерт три чашки кофе, отдав за них чуть ли не половину своего оклада.
Ресторан закрывался в двенадцать ночи, но лётчики ушли домой раньше, ещё и половины двенадцатого не было.
На пересечении улицы Московская и переулка Островского попрощались. Тимаков и Никаноров повернули направо, а Максим отправился дальше по Московской.
Уже почти подойдя к своему дому, услышал впереди какую-то возню и заметил две фигуры, прижимавшие к стене третью, пониже.
Остановился.
— Не надо! — пискнул негромкий женский голос. — Не надо! Помоги…
Голос оборвался.
— Тихо, сука, — послышался другой, мужской. — Молчи, не вякай. Получим удовольствие и разойдёмся в разные стороны. А будешь орать — попишу.
И снова возня, сопение.
Максим узнал второй голос. Тот самый блатной из ресторана.
— А ну, отставить! — громко сказал он, приближаясь. — Отпустите девушку!
— Ай! — заорал блатной. — Кусается, сволота!
Троица распалась.
Невысокая женская фигурка проворно отделилась от стены и скрылась в Халтуринском переулке- следующим за переулком Островского.
— Стой! — заорал блатной. — А ну, стой! Держи её, Шнырь! Уйдёт, я тебе шнифт на варзуху натяну [4]!
Две мужские фигуры кинулись за угол.
Максим ускорился.
Добежал до Халтуринского, повернул направо.
Вон они, впереди, вот-вот догонят.
Бегущая женщина свернула на улицу Темерницкую.
Преследователи — за ней.
Максим добежал до Темерницкой, свернул налево, пробежал ещё несколько шагов и остановился.
Никого.
Тихо, темно и — никого.
Куда они делись?
Из арки впереди слева выступили четверо, встали в ряд.
Сзади послышались шаги.
Максим обернулся.
Путь к отступлению перегораживали ещё четверо.
Один из первой четвёрки (всё тот же блатной из ресторана) шагнул вперёд, щёлкнул выкидным ножом.
— Ну что, фраерок, — проговорил с ленцой. — Пора ответить за базар.
— Да я не против, — с такой же ленцой ответил Максим. — Только кто из нас отвечать будет, вот что мне интересно.
Пистолет он оставил в своей комнате, спрятав в сундуке под бельём и одеялами и заперев сундук на замок (Тимаков с Никаноровым объяснили ему, что с личным оружием в ресторан не пускают, дабы выпившие военные не учинили безобразия со стрельбой).
Но и без «вальтера» Максим не чувствовал себя безоружным.
Наоборот, даже какая-то весёлая злость накатила.
Ну, козлы, подумал. Не знаете вы, с кем связались. Придётся немножко почистить Ростов-Папу от тёмного элемента. Ибо уже заедает, как пел Владимир Семёнович [5]
Глава четвертая
Одним движением он расстегнул и скинул шинель, чтобы не мешала, и перешёл в сверхрежим.
Сразу всё вокруг изменилось.
Максим слышал, как громко дышит фиксатый вожак банды и видел, как медленно, словно в густом киселе, он движется на полусогнутых ногах, держа перед собой нож остриём вперёд.
Его подельники начали точно так же медленно расходиться в разные стороны, намереваясь окружить Максима.
Он даже не стал оборачиваться, чтобы оценить действия тех, кто находился сзади.
Просто сделал три шага вперёд и ударил вожака основанием ладони снизу в нос. Быстро и резко.
Послышался отчётливый хруст, и сразу после этого тягучий крик:
— Су-у-у-ука-а-а-а!
Нож ещё продолжал медленно падать на тротуар, а Максим добавил фиксатому коленом в пах и перешёл к следующим противникам.
Двоих он вырубил ударом ребра ладони по горлу.
Ещё одному, успевшему выхватить из-за пояса пистолет и даже выстрелить (разумеется, не попал), сломал руку и отправил в нокаут, ударив головой о кирпичную стену.
К этому времени двое наиболее сообразительных из четвёрки, подбиравшейся сзади, развернулись и бросились бежать.
Максим сначала вырубил тех, кто оказался менее сообразительным (одного прямым ударом в челюсть, второго — в печень).
Потом в несколько прыжков догнал убегавших, свалил на землю, и приложил головами о булыжник так, что подняться они уже не могли — остались лежать без сознания на проезжей части.
Со стороны улицы Энгельса раздалась трель милицейского свистка.
Максим ещё успел врезать вожаку, который начал было подниматься, ногой в челюсть, затем ухватил тех, кто пытался убежать, за ноги и подтащил поближе к остальным.
Вышел из сверхрежима.
Перевёл дыхание.
Подобрал шинель, перебросил через руку.
