Отмороженный (СИ) - Дамиров Рафаэль

— Да, ты прав. Он неплохой парень. Пожалуй, присмотрюсь.

И побежала наверх. Я слушал, как стихают её шаги, и улыбался. Впервые за эти дни широко и по-настоящему.

По этим же ступеням через минуту спустились двое. Ренат молча покачивал автоматом на ремне, следом ступал Конев-старший. Алексей Робертович, заместитель губернатора, человек в дорогом костюме и итальянских ботинках, стоял сейчас в грязном бетонном подвале и смотрел на окровавленного маньяка. Того человека, что убил его сына, только чтобы подобраться к намеченной фигуре.

— Вот, — сказал я. — Как и обещал. Убийца твоего сына. Живой. Пока живой…

— Но это мы сейчас поправим, — глухо проговорил Конев и с размаху зарядил Маэстро по рёбрам носком ботинка.

Маэстро вздрогнул и тут же скрючился на полу.

— Что, больно? — прошипел Конев. — Ты ещё не знаешь, что такое настоящая боль. Я буду тебя резать на кусочки. Медленно. Но резать так, чтобы ты не истёк кровью раньше времени. Зря ты убил Кирюшу. Зря.

Маэстро улыбнулся разбитым ртом и булькнул кровью:

— Ты бы видел его глаза, когда я накинул ему удавку…

Он не договорил. Конев взвыл диким зверем и стал его пинать — остервенело, с хрипом, не мог остановиться. Я схватил его за плечи и оттащил.

— Погоди, сейчас ты его убьёшь. Если хочешь всё сделать, как сам говорил — не убивай сейчас.

— Отпусти! — вырвался Конев.

— Алексей Робертович, — Ренат шагнул ко мне на помощь. — Отмороженый прав. Этот урод вас провоцирует. Забьёте насмерть — а вы же сами хотели казнить его по-особенному.

Конев тяжело дышал, плечи у него ходили ходуном. Постоял, зажмурился, разжал кулаки.

— Всё. Всё, я понял. Забирайте его наверх.

Ещё один охранник Конева спустился вниз. Вместе с Ренатом они подхватили Маэстро и потащили наверх по ступеням. Тот безвольно висел в их руках, голова моталась из стороны в сторону, из разбитого рта тянулась струя слюны и крови.

Мы остались с Коневым вдвоём. В подвале пахло сыростью и железом. Лампочка под потолком покачивалась, и тени плавали по стенам.

— Ну, кхе, — проговорил Конев, — ты это… Прости. За всё. И спасибо тебе. Большое отцовское спасибо.

Он пожал мне руку, долго тряс, но глаз не поднимал. Стыдно ему было — за ту бучу, за постановление об аресте, за то, что натравил на меня всю систему.

— Ну так вот что, Робертыч, — сказал я. — Просьба у меня к тебе одна будет.

— Это понятно, проси что хочешь. Деньги я тебе приготовил.

— Какие еще деньги?

— Те, что собирался заплатить киллерам. Тела, кстати, как ты и сказал, мы прибрали. Закопали в карьере. Никто не найдёт. Всё, забыли. А деньги заберёшь. Я думаю, это справедливо будет.

— Я не за деньги все это провернул, понимаешь? — сказал я.

Без денег жить неудобно, но вполне возможно, я пробовал. А особенно, когда всё главное на месте. Конев, видимо, что-то такое увидел в моём взгляде, потому что кивнул.

— Понимаю… — и тут же упрямо добавил: — Но это не обсуждается. Заберёшь чемодан. А не заберешь, Ренат привезет тебе лично его.

— Ладно, если настаиваешь. Но моя просьба в другом, совсем не про деньги.

— В чём? Проси что хочешь. Я же говорю — ты единственный, кто смог бы поймать убийцу Кирилла. И поймал. Я всё сделаю.

— Ты уже и так многое сделал. Твои люди помогли с инсценировкой, подхватили меня, самое главное — проследили за этим уродом по джи-пи-эс. Но… против меня теперь будут бучу катить. Сам понимаешь. Всё-таки я побег устроил, преступника захватил. Подмогнёшь, чем сможешь?

— Конечно, — кивнул заместитель губернатора. — У меня связи и в суде, и в прокуратуре, и в МВД.

— И ещё вот что, — сказал я. — Голову Маэстро не прячь.

— Что?

— Ну…когда ты с маньяком закончишь, голову его сохрани… Чтобы нашли и опознали.

— Это ещё зачем? — удивился Конев.

— Если он просто исчезнет, то будет считаться в бегах, живым. И все его преступления так и останутся нераскрытыми навсегда. А я так не хочу. Хочу покончить с этим и закрыть все дела. Чтобы точка. Чтобы родственники жертв знали — убийца отплатил по высшей мерке, он мёртв.

Конев помолчал, посмотрел на меня и медленно кивнул.

— Понимаю. Что-нибудь придумаю. Спасибо, что предупредил.

Он ещё раз крепко пожал мне руку, молча глядя в глаза. А потом развернулся и пошёл к лестнице.

Я остался один. Постоял в пустом подвале, слушая, как наверху хлопают двери и урчат моторы. Посмотрел на ворох тряпья, на котором несколько суток просидела моя дочь. На бетонный пол, залитый кровью Маэстро.

Потом выключил свет и поднялся наверх.

На улице стояла тихая тёплая ночь. Где-то за гаражами лаяла собака, пахло полынью. Джип без номеров, с охранниками, самим Коневым и избитым Маэстро, отъехала. Осталась вторая машина Конева — приземистый мерседес.

Полина сидела там, на заднем сиденье, прижавшись лбом к стеклу, и я видел, что она устало улыбается. Измученная, грязная, со спутанными волосами и синяками на запястьях — но живая.

Моя дочка. Сильная девочка. Живая.

Я сел рядом с дочерью, захлопнул дверь и сказал водителю:

— Поехали домой.

Эпилог

Год спустя

Я вышел на крыльцо в одних шортах, доски под босыми ступнями знакомо скрипнули. Постоял немного, щурясь на утренний свет, потом по привычке оглядел двор. Под навесом стояла, чурка к чурке, добрая поленница. Нижний венец дома мы с Михалычем сменили ещё по осени, поставили свежую смолистую лиственницу. Старик тогда всё ворчал, что я домкрат криво приспосабливаю, и что руки у меня из одного места и для деревни совсем не годятся.

От озера тянуло сыростью, дымка цеплялась за верхушки сосен. Деревня просыпалась, где-то брякнуло ведро, а в остальном стояла та самая тишина, в какую меня и тянуло.

Я прошел к колодцу, крутанул вороток и вытянул полное ведро. Плеснул на себя без раздумий, ледяная вода обожгла плечи и прокатилась по спине. Отфыркался, упёрся ладонями в сруб. Каждый день здесь похож на вчерашний, и меня это вполне устраивало. Вот только слово «доживать» из головы выветрилось напрочь. Теперь я не доживал. Я жил.

В ногу ткнулось что-то мокрое. Лопоухий козлёнок на тонких нескладных ножках задрал морду и уставился на меня снизу вверх.

— Привет, Ерёмка, — сказал я и почесал его между едва проклюнувшимися рожками.

Манькин сын. Весь в мать, бесцеремонный и людей не боится. Недавно пережевал бельевую верёвку и порвал мой носок, прямо с ноги. И теперь Ерёма ещё разок боднул меня в колено, требуя внимания и я потрепал его по тёплой шее.

По этакой благодати и разлился звук двигателя. Из-за поворота выплыл чёрный полированный седан. Катил, катил, переваливаясь на подсохшей колее, и вот остановился напротив забора. Забор, к слову, стоял теперь прямо и заваливаться не собирался.

Двери распахнулись, и наружу выбрался Щупин. Всё такой же зализанный, в отутюженном костюмчике, только в плечах будто раздался и щёки округлились. Следом выбралась Полина. Волосы собраны в хвост, вместо драных джинсов и стоптанных кроссовок на ней элегантный летний костюм: брючки и жакет кремового цвета. Я и не сразу узнал свою дочь. Только упрямая складочка между бровей осталась прежней, совсем как у меня.

А за ними вышла Светлана, и в груди ёкнуло. Светлана Савельевна, психолог-криминалист. Год назад мы с ней плотно работали по Маэстро. Очень плотно, да и не только работали. Я смотрел, как она щурится на утреннее солнце, как поправляет на плече сумочку, и понимал, что за год так и не смог ее позабыть.

— Ну, здрасьте, — сказал я, стоя у колодца в мокрых шортах. — Званый обед или как?

— Папка! — Полина бросилась ко мне и обняла.

Крепко прижалась, всем телом, спрятав лицо у меня на груди, как бывало в детстве, когда ей снилось что-то страшное. Я прижал её к себе, поцеловал в макушку, и что-то у меня там, в горле, запершило.

— Фу, мокрый весь, — она отстранилась, смеясь, и вытерла ладони о бёдра. — Ты что, до сих пор из колодца обливаешься?