Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

– Ну, бывай, тетка. Смотри у нас, – лениво бросил первый. – Тут спрашивали пра детей, рослых, гадов шастнадцать. Выйдут из леса, сразу к нам кого посылай.

– Спасибо, что уважила власть, – хохотнул другой.

– Усе поняла, хлопцы, прыйдуть дети, вас покличу, – приговаривала хозяйка.

Громко хлопнула дверь избы. Шаги спустились с крыльца и стали удаляться. После повисла спасительная тишина.

Мы сидели во мраке, стараясь даже дышать через раз. Я напряженно вслушивался: скрипнет ли калитка, не надумали ли полицаи вернуться для внезапного обыска? Тишина. Только сухая труха чуть сыпалась с досок над головой.

Снова щелкнуло колесико. Казюк не выдержал тьмы и чиркнул зажигалкой. На секунду неверный язычок пламени выхватил из мрака его лицо. Глаза окруженца были безумными, навыкате, с полопавшимися красными прожилками. Он застыл, глядя перед собой в одну точку, словно там было его спасение.

Казюк погасил спасительный огонек. Нас снова накрыла густая, удушливая тьма.

Время под землей тянулось мучительно долго. Казалось, прошла целая вечность, хотя на самом деле минут десять, от силы пятнадцать. Наконец, прямо над нами раздался глухой шорох: это Волька, надрываясь, оттаскивала комод и кровать, освобождая потайной люк.

В глаза ударил тусклый дневной свет.

– Убрались со двора, слава те Господи, – донесся сверху глухой, дрожащий голос женщины. – Вылазьте.

Не успел я опомниться, как Казюк рванулся к выходу, по‑бабьи отпихнув нас с Лизой плечом от скрипучей лестницы. Выскочил наверх, жадно хватая ртом воздух. За ним, держа оружие наготове, поднялись мы.

Волька стояла посреди избы, бледная как мел. Её руки всё еще тряслись, но на уставшем лице уже проступало несказанное облегчение.

– Быстрее, ребятушки, уходите быстрее, пока не вернулись, – заторопилась она, указывая на стол. – Вот, я вам в узел собрала.

На столе лежал скрученный рушник. Внутри угадывались округлые бока яиц, плотный ком творога, торчала тяжелая краюха вчерашнего ржаного хлеба да пара маринованных огурцов. Скудно, но по нынешним временам – целое богатство. Всё, что удалось утаить от полицаев.

– Забирайте и идите лесом, от греха, – выдохнула она.

– Сколько с нас? – спросил я, доставая из кармана пачку оккупационных рейхсмарок. – И мы забираем все же Казюка.

– Что? – удивился он.

Но мой кулак уже летел ему в скулу. Туша откормленного быка‑осеменителя рухнула.

Глава 8

Рогачевский район

17 мая 1942 года

Удар удался. Казюк рухнул на пол и глухо застонал, прижимая ладони к разбитой морде, ибо лицом эту наглую физиономию я не назову. Я навис над ним, не оставляя пространства для маневра.

– Поднимайся, падаль, – бросил я, не повышая голоса, но так, чтобы пробрало. – Идёшь с нами. Хватит тут отсиживаться.

Он жалобно всхлипнул, пошевелился, попытался встать. Глянул на меня снизу вверх – в глазах читалось понимание, что выбора у него нет. Кое‑как поднялся, пошатнулся, но на ногах устоял.

– Собирайся, – коротко велел я.

Волька вдруг истошно запричитала:

– Ой, не забирайте! Ой, куда ж вы его⁈ Ой, горе мне, горюшко… И на што я вам всё рассказала‑то⁈ Все! Забудьте все… Я ж баба‑дура, тольки што проучить и думала.

– Угомонитесь, – жестко оборвал я. – Все воюют. И ему нечего за бабьими юбками отсиживаться. Он преступник!

Я вытащил из кармана пачку оккупационных марок. И всё, что у меня было, сунул Вольге прямо в руки. Она взяла машинально, пальцы её дрожали, а сама продолжала выть, утирая слезы грязным передником.

– Забери ты свои бумажки… ой, не надо мне ничего, заберите, Христа ради…

– Заткнись, дура! – рявкнула бабка, кряхтя вылезая из‑за печки и цепко выхватывая у Вольки марки. – Нашто врешь? Нашто ревёшь, оглашенная? Наконец‑то избавишься от этого дармоеда. Давно пора было гнать! А тое, что цицки мнет, так дурное это. Еще Василь твой вернется, вот проучит дуру.

– Мати, да как же я… да он же…

– А ну цыц, сказала! – старуха с силой стукнула клюкой об пол.

– Казюка забирают! – вдруг донесся с улицы отчаянный, пронзительный женский крик.

Вой Вольки явно привлёк внимание соседок. Снаружи послышался гомон, и через несколько секунд у калитки замаячили фигуры. Мы с Лизой тревожно переглянулись.

Я выглянул в окно: к дому целенаправленно шли бабы. Одна – разъярённая, с вилами наперевес; другая – напуганная до полусмерти, на ходу торопливо крестится; третья плачет навзрыд, размазывая слезы рукавом телогрейки. А четвёртая стоит у плетня молча, намертво вцепившись в жердь, и только глаза у неё горят таким лютым огнём, будто я у неё последнего, единственного сына на убой увожу.

– Это что ещё за бабий бунт? – процедил я сквозь зубы.

Я решительно направился к двери, грубо подталкивая в спину растерянного Казюка.

– Вперед! Пошел! – скомандовала Лиза.

Она была такой решительной, вновь являя иную свою ипостась.

Волька бросилась за мной, мертвой хваткой вцепилась в рукав, снова заголосила, но я мягко, однако непреклонно отстранил её и вышел на крыльцо. Бабы во дворе угрожающе замерли.

Та, что была с вилами, воинственно вскинула своё орудие.

– Не пущаю! – заорала она дурным голосом. – Не пущаю! Оставьте яго! Он мой! Я ж умру без яго!

Она кинулась было к Казюку на грудь, но я резко перехватил её за плечо, не давая сделать и шагу. Вырвал вилы из женских рук и отшвырнул их в заросли лебеды.

– Стоять! – рявкнул я так, что у самого в ушах зазвенело. – Не лезьте, бабоньки. Не ваше это дело. По домам, все, живо! И так крику на всю деревню подняли – не ровён час, полицаи услышат, вернутся. Тогда точно всем здесь достанется!

– Как это не наше⁈ – взвилась другая, невысокая, грудастая. – Кто нас защитит⁈ Кто прокормит‑то в зиму⁈

– Он⁈ – я зло усмехнулся и брезгливо кивнул в сторону сеней, где мялся перепуганный «герой‑любовник» Казюк. – Он вас, что ли, прокормит? Да он вас только обжирать по печкам и может. Отставить, я сказал! Его место на поле боя!

– А ты кто такий вообще, хлопец желторотый⁈ – заверещала третья, самая бойкая, стиснув кулаки и явно готовясь лезть в драку, защищая свое женское счастье. – По какому праву последнего мужика со двора сводишь⁈ Да нам хоть поглазеть на яго. Никому не отдавали, а тут выискалися! По какому праву, а⁈

– По праву того, – процедил я, не повышая голоса, но так, что каждое слово свинцом врезалось в повисшую тишину, – что я воюю, а он здесь по теплым углам отсиживается. В лесу наши люди гибнут, а он тут самогонку глушит. Поняли меня?

– Пока советская власть и сам товарищ Сталин призывают рабоче‑крестьянский народ… – завела вдруг шарманку Лиза.

Ох, и прокаченная же она идеологией. Не замечал ранее. А тут прям как по писанному.

– Немца погнали бы раньше, если бы не такие вот… Дезертиры и трусы… – продолжала Лиза.

При этом такой диссонанс… Она, такая миленькая, нежная в этом платье, девчонка, что только что пришла с танцев и такая политпропаганда. Но в целом‑то она права, по сути.

Но бабы не унимались, где там. Рассудок у них сейчас отключился напрочь. Одна истошно рыдала, другая завывала дурным голосом, третья, самая оголтелая, снова подобрала вилы и теперь угрожающе трясла ими.

Я бросил быстрый взгляд на Лизу. Выдохлась. Говорят, что говорить, не ящики ворочать, но и это тоже энергозатратное занятие. Теперь она молчала. Лицо её окаменело, а рука плотно легла на кобуру, и этот жест был красноречивее любых уговоров.

Казюк, почуяв за своей спиной поддержку этого стихийного бабьего батальона, вдруг осмелел. Заупрямился, как племенной бык, попятился обратно в спасительный полумрак сеней. Волька тут же бросилась к нему, повисла на шее, прикрывая собой.

– Не пойду я никуда! – нагло заявил он, крепко прижав к себе рыдающую Вольку. – Уходите подобру‑поздорову! Сами видите, нужен я тут. Бабы без меня пропадут, с голодухи перемрут. А вы – чужаки! Приперлись и свои порядки тут устанавливаете!