Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

— Виват! — донеслось с площади многотысячное эхо.

— Виват! — отозвались своды дворца.

Меншиков схватил бутыль и отправился под смех Государя угощать всех встречных.

Маленький Петр Алексеевич, будущий властитель полумира, сморщил нос и чихнул. Ему было плевать на салюты и историю. Ему хотелось есть.

Пока Петр, бормоча голландские ласковости, щекотал внука прокуренным усом, а сияющий Алексей гипнотизировал взглядом сверток, я отступил в тень. За высоким стеклом ветер гнал над Невой пыль, я вспомнил как родился мой ребенок несколько месяцев назад.

Игнатовское, за стенами бесконечный дождь превращал дороги в грязевое месиво, но в спальне царили тепло и запах молока. Анна, укутанная в шаль, дремала в кресле, прижимая к себе теплый комок.

Алексей Петрович Смирнов. Мой сын.

Стоя на коленях перед креслом, я изучал его архитектуру: крошечные пальцы, пульсирующая жилка на родничке. Именно тогда пришло осознание.

Мост в двадцать первый век окончательно сломан.

Кем я был там? Инженер средней руки, винтик в корпоративном механизме. Одиночка с ипотекой за бетонную коробку, коротающий вечера перед монитором. Человек без корней, биомасса.

Здесь же я — Граф, Фельдмаршал. Основатель рода. Система. У меня есть земля, защищенная огнем и мечом. Заводы, выросшие на пустыре. Тысячи людей, видящих во мне божество, дарующее работу и хлеб. И главное — семья.

Я пустил корни в эту суровую почву. Глубоко, намертво.

Глядя на сопящего сына, я просчитывал варианты: какой мир достанется ему в наследство?

Моя роль здесь исчерпывалась функцией «кризис-менеджера». Меня словно десантировали в горящее здание с жестким дедлайном: потушить или сдохнуть. Задача выполнена. Пламя сбито взрывчаткой, залито кровью и засыпано пеплом чужих городов. Теперь дом стоит, стены крепкие, кровля держит удар.

Что дальше?

Война — это слишком просто. Черно-белый бинарный код: «свой — чужой», «единица — ноль». К этому ритму привыкаешь быстро, становишься частью машины разрушения.

Такой судьбы для своего сына я не желал. Как и для того горластого мальчика, что сейчас дрыгал ножками на руках у Императора. Казарма и барабанная дробь — плохие воспитатели. Калибр пушки не должен оставаться единственным аргументом в споре.

Победа достигнута силой. Удержание победы требует иных инструментов. Сидеть на штыках, как известно, неудобно.

Эпоха авралов и рывков закончилась. Наступает время планомерного, скучного строительства. Время «мягкой силы».

Нам мало быть жандармом Европы. Мы станем ее учителем. Банкиром. Главным цехом. Пусть боятся наших «Катрин», но при этом завидуют нашим университетам, покупают наши паровозы и отправляют детей в Петербург — новый центр мировой науки.

В тот момент произошел тектонический сдвиг в сознании.

Раньше я чувствовал себя «попаданцем», выживальщиком, использующим эпоху как ресурс. Смотрел на местных с циничной усмешкой человека, подглядевшего ответы в конце учебника. Теперь я стал частью системы. Врос в текстуры. Желание «исправлять» сменилось потребностью строить.

Я взглянул на свои ладони. Шрамы, въевшаяся копоть, следы ожогов — руки солдата и механика. Смогут ли они удержать перо так же уверенно, как револьвер? Придется сменить чертежи фугасов на тома энциклопедий.

Это необходимо.

Империя, скрепленная одним лишь страхом, имеет короткий срок годности. Ей нужен другой цемент: знания, закон, культура. Иначе мы сожжем сами себя. Именно в этом проблема всех империй — неспособности вовремя перестроится и жить в новых условиях.

Взгляд вернулся к Петру и Алексею. Счастливые победители. Люди войны. Петр рубил Россию топором, Алексей прошел огнем по Европе. Им нужен предохранитель. Человек, способный сказать «Стоп» и показать альтернативный маршрут. Объяснить, что высший пилотаж — это заставить врага работать на тебя, сохранив ему жизнь как экономическому активу.

Этим человеком стану я.

Новая миссия. Уровень сложности — «Кошмар». Кажется это труднее, чем взять Константинополь или травануть Лондон.

Мечи, причем смазанные и острые, останутся в ножнах. Но главным калибром станут логарифмическая линейка и книга. Мы привяжем соседей к себе торговлей, кредитами, технологиями. Сделаем войну с нами экономически невыгодной и глупой затеей.

Отвернувшись от окна, я снова вдохнул запах воска и радости.

— Петр Алексеевич! — окликнул Алексей. — Подойди! Глянь, как он на тебя зыркает!

Подойдя ближе, я встретился взглядом с младенцем. Синие, ясные глаза смотрели осознанно.

— Хороший парень, — кивнул я. — Интеллект в глазах есть.

— Будет, — подтвердил Петр, поглаживая внука по голове. — Мы его научим. И флот строить, и полками командовать.

— Добавим в программу управление миром, Государь, — тихо заметил я. — Работаем головой, а не только саблей.

Петр, вскинув брови, смерил меня взглядом. В глазах мелькнуло удивление, сменившееся усмешкой.

— Дело говоришь, граф. Саблей махать — наука нехитрая. А вот сделать так, чтобы супостат сам приполз и поклонился… Тут особый талант нужен.

— Значит, будем учить.

— Добро, — припечатал Петр. — Утверждаю.

Государь рассмеялся немудреной шутке. Я улыбнулся. К новой битве — битве за умы — я готов.

Сунув внука Алексею — резко, будто тот жег руки, — Петр буркнул:

— Держи. Матери неси. Заждалась, поди.

Царевич, сияющий, как пряник, скрылся за дверями покоев. Повинуясь сердитому жесту государя, свита беззвучно растворилась в тенях дальнего конца коридора.

Когда мы остались одни, Петр отвернулся к окну. Огромные плечи, обтянутые зеленым сукном, мелко подрагивали, выдавая бурю, бушующую внутри. Я замер, боясь нарушить момент: видеть слезы Императора — привилегия опасная, граничащая с государственной изменой.

Годами копившееся напряжение, тот липкий ужас за судьбу династии, наконец, находило выход. Он прекрасно осознавал свою смертность. Понимал: без сильного наследника все реформы — флот, заводы, новая столица — пойдут прахом, растащенные временщиками под стук молотка, заколачивающего крышку его гроба.

Теперь этот дамоклов меч исчез.

Шумно высморкавшись в платок, царь провел ладонью по лицу, стирая влагу.

— Старею, граф, — хрипнул он, не оборачиваясь. — Глаза на мокром месте.

— Радость, Государь. Это нормально.

— Она, да… Идем. Нечего тут торчать.

Миновав анфиладу залов, мы оказались в Малом кабинете. Тишину здесь хранили запахи старого дерева, голландского табака и чернил.

Петр, плеснув вина, выпил залпом. Уставившись в огонь камина, он заговорил почти шепотом:

— Знаешь, Петруха… Я ведь на Алешке крест поставил. Давно.

Пламя плясало в его расширенных зрачках.

— Кровь Лопухиных. Хилый, богомольный, всего боится. Смотрел на него и думал: не жилец. Не царь. Отрезанный ломоть. Тень.

Подняв на меня глаза, полные вины и благодарности, он продолжил:

— Я ведь его тебе сдал с глаз долой. Думал: пусть хоть плохой инженер из него выйдет, раз государя не получается. Пусть гайки крутит, раз державу удержать кишка тонка. А ты…

Царь посмотрел на меня с благодарностью.

— Ты пересобрал его, граф. Не «Катрины» твои, не «Бурлаки» — вот главная победа. Ты сделал из него мужчину. Государя. Он под Смоленском стоял, как скала. Он Европу на колени поставил.

Он подошел ко мне и его тяжелая рука легла мне на плечо.

— Ты дал мне сына. И дал России будущее. Я теперь спокоен. Он удержит. И внука воспитает.

Я молчал, глотая ком в горле. Петр был прав.

Мысли вернулись к проделанной работе. В той версии истории, откуда я родом, Алексей остался в памяти трагической фигурой, сломанной отцовским авторитаризмом и клерикальным шепотом. Жертва, которую научили бояться, но забыли научить жить.

Здесь же я просто сменил ему среду обитания. Молитвы уступили место чертежам, парализующий страх сменился ответственностью. Я загрузил в него новую программу: создавать, управлять, побеждать. Дал ему Нартова, Орлова, «Бурлаков» — команду и цель.