Этого оказалось достаточно. Гнилое дерево, пересаженное в добрую почву, внезапно обернулось могучим дубом.
— Династия крепка, Государь, — подтвердил я. — Марка стали высшего качества.
— Крепка.
Петр помолчал, восстанавливая дыхание. Его деятельная натура, не терпящая долгих пауз и сентиментальности, требовала переключения.
— Ладно. Давай о деле.
Подойдя к настенной карте, он привычно накрыл ладонью Европу, но тут же скользнул рукой в сторону.
— Запад лежит, спеленатый. Турка разбили. Армия скучает, флот в гаванях гниет.
Он смотрел на меня, изучая реакцию на свои движения. Палец императора уткнулся в Персию.
— Восток. Индия. Китай. Шелк, пряности, золото. Англичанка туда лезла, да теперь ей не до того, пупок надорвала. Может, нам попробовать? Через Хиву, через горы? Пробить коридор к теплым морям?
Индийский поход. Старая безумная и опасная мечта. Логистический кошмар: горы, пустыни, эпидемии.
— Восток — дело прибыльное, Государь, — осторожно начал я. — Но там тесно. И жарко. И далеко. Там нас никто не ждет, кроме проблем. Увязнем в песках.
Я прочертил линию далеко на восток. Через Сибирь. К океану.
— Смотри шире, Петр Алексеевич. Север. И Тихий океан.
Петр нахмурился:
— Сибирь? Тайга да снег. Соболей бить?
— Соболи — это мелочь. Золото. Медь. Уголь для наших машин. Но главное — земля.
Я обвел рукой огромное белое пятно, где контуры были лишь намечены пунктиром.
— Америка.
Петр прищурился:
— Край света, граф.
— Пока — да. Аляска, Калифорния, Гавайи. Огромные бесхозные территории. Англичане зализывают раны, испанцы грызутся в Европе — идеальный момент забрать это себе. Застолбить участок. Сделать Тихий океан Русским морем.
— Даже думать не хочу откуда ты это знаешь. Мне иногда кажется, что ты бес, а иногда, будто ангел-спаситель.
Я хекнул, не зная что ответить.
— И все же, этот путь верный.
— Через всю Сибирь обоз годами ползет. Пока доедут — забудут цель визита.
— Морем. Северным проходом.
— Льды. Не пройти. Голландцы пробовали, англичане пробовали — все сгинули.
— Пройдем. С ледоколами. Пароходы с усиленным носом, с машинами чудовищной мощности, ломающими лед. Мы построим их. И проложим путь вдоль всего севера. Свяжем страну морем.
В глазах Петра загорался интерес. Корабли, новые маршруты — это он понимал, это он любил.
— А капитан? Кто поведет? Там нужны одержимые.
— Есть у нас датчанин, Беринг. Толковый моряк. Еще в Азове заприметил. Дадим ему технику. Пусть ищет путь.
— Беринг… — Петр кивнул. — Знаешь ты толк в людях. Добро.
— А потом, — я провел линию по суше, от Урала до океана, — мы построим дорогу. Чугунную дорогу. Как до Новгорода, только через весь континент.
Петр посмотрел на меня как на умалишенного:
— Чугунную? Через тайгу? Тысячи верст? Ты белены объелся, граф? Казна треснет.
— Выдержит. Не сразу. Лет за двадцать осилим. Но когда закончим… Россия станет мировым мостом.
Я нарисовал дугу, соединяющую Китай и Европу через наши земли.
— Товары из Китая в Лондон пойдут не вокруг Африки, теряя полгода, а через нас. Поездами. За месяц-полтора. Мы будем сидеть на торговле, как паук в центре паутины. Диктовать цены. Контролировать поток. Станем суверенным логистическим узлом, который сам решает: кого пускать, а кого блокировать.
Петр молчал. Масштаб замысла захватывал его, резонируя с его любовью к грандиозному.
— Мост… — пробормотал он, пробуя слово на вкус. — Звучит.
Кулак с грохотом опустился на стол.
— Решено! Готовь экспедицию. Беринга — ко мне. Пусть готовит эскадру. А дорогу… дорогу черти. Прикинем. Может, и потянем.
Я выдохнул. Зерно упало в благодатную почву. Россия начинала разворот на Восток. Вектор сменился: вместо войны — экспансия и созидание.
Государь, возбужденный идеей Транссиба, уже мысленно кроил карту, примеряя корону властелина двух океанов.
И сейчас момент для маневра был идеальным.
— Государь.
— А? — Петр резко обернулся, расплескав вино. — Что?
— Петр Алексеевич. Личная просьба.
Царь подозрительно на меня посмотрел и уперся руками о стол:
— Проси. Заслужил, чертяка. Деревни? Чин? Может, в князья метишь? Светлейшим быть, как Алексашка? Хотя нет, не таков. Так чего ж тебе надо, а?
Извлекши из кармана камзола плотный, сложенный вчетверо лист, я молча положил его перед императором.
— Рапорт об отставке.
Рука Петра, тянувшаяся к лустку, зависла в воздухе. В поднятом на меня взгляде читалась обескураженность.
— Что это? Бунт?
— Это окончание, Государь. Слагаю полномочия главы Военной коллегии и главного инженера. Сдаю дела.
Лицо царя потемнело, на виске забилась жилка.
— Белены объелся? — голос прозвучал с угрожающими нотками. — Война кончилась, и ты в кусты? Дезертируешь на пике славы? Сейчас, когда мы мир перекраиваем?
Кулак с грохотом опустился на стол.
— Не пущу! Ты — «ресурс стратегический», как ты сам выражаешься. Кто ледоколы строить будет? Кто чугунку потянет? Нартов? Он механик, а не министр!
— Нартов потянет, — парировал я спокойно. — Он вырос, железо чувствует лучше меня. А Алексей держит людей и армию. Механизм отлажен, Государь, машина едет сама. Если все держится на одном болте — это плохая конструкция. Выдерни болт — и все сломается.
— Ты не болт! Ты… ты Голова!
— Голова перегрелась, Петр Алексеевич, ресурс выработан. Я пуст, как заброшенная шахта.
Я не лукавил. Почти десять лет в режиме форсажа. Война, интриги, кровь, металл. В зеркале отражался крепкий мужчина, но внутри я чувствовал себя дряхлым стариком. Хотелось видеть, как растет сын, а не как полыхают чужие столицы.
Петр, прищурившись, сверлил меня взглядом. Искал подвох. Он привык, что у него клянчат деньги, власть, милости. Но свободу?
— Торгуешься? — ядовито спросил он. — Цену набиваешь?
— Нет. На печь не собираюсь. Прошу перевода на другую область.
— На какую?
— Дай мне школу, Государь.
Брови Петра поползли вверх, ломая грозную маску.
— Школу? В дьячки записался? Азбуке учить?
— Хочу создать Академию. Моему «Смирновскому клубу» ты это обещал, ректором я уже знаю кого поставлю. Сделаю настоящую кузницу кадров. Нам нужны свои инженеры, врачи, навигаторы, а не заезжие гастролеры, которых мы выписываем за золото. Нам нужна национальная элита. Русские мозги.
Подойдя к карте, я провел ладонью по необъятным просторам Империи.
— Мы победили грубой силой. Но силу надо кормить интеллектом. Железо ржавеет, Петр Алексеевич. Пушки устаревают. Технологии — вот единственный вечный ресурс. Если не научим своих людей изобретать и строить — нас сомнут. Не сейчас, так через полвека.
Я развернулся к нему:
— Я хочу сделать копии Нартовых и Магницких. Сотни, тысячи копий. Чтобы, когда я уйду, знамя не упало в грязь. Это важнее войны, Государь. Это битва за будущее.
Петр долго молчал, барабаня пальцами по столу и терзая ус. Прагматик внутри него требовал солдат и корабли. Но визионер видел дальше горизонта.
— Учить… — протянул он наконец. — Процесс долгий. И нудный. Книжки, колбы…
— Вложение вдолгую. Я хочу, чтобы мой сын получал образование здесь, в Петербурге, а не в Сорбонне.
Царь молчал почти десять минут. Потом он вздохнул — тяжело, с сожалением отпуская верного пса с цепи. Но аргумент был принят.
— Ладно. Черт с тобой. Строй свою Академию. Учи.
Взяв перо, он макнул его в чернильницу.
— Но с одним условием.
— Каким?
— Ты остаешься в обойме. Советником. Другом. Хочешь, без чинов и жалования, но… Если прижмет — я приду. Днем, ночью. И не смей отказывать.
— Принято.
— И на ассамблеи являйся. А то одичаешь в своих формулах, мхом порастешь. Жену бери. Иначе обижусь.
— Слушаюсь, Государь.
Петр размашисто черкнул на моем прошении: «Быть по сему». И тут же, перевернув его, на чистом листе, начал строчить указ.
