Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

— А, граф, — он вскинул голову. Взгляд — живой, цепкий. — Явился. Приземляйся.

— Над чем ломаешь голову, Государь? — спросил я, опускаясь на скамью.

— Над килем, — буркнул он, разворачивая чертеж. — Гляди. Если мы на «Катрине» заменим дерево дюралевым профилем, жесткость конструкции вырастет в разы. Она будет держать курс как влитая. И мотогондолы с винтами можно разнести шире, не боясь вибрации.

На бумаге проступали контуры новой воздушной яхты. Личной.

Старая любовь к морю не исчезла, она мутировала, обрела новое измерение. Теперь Петр бредил небом. Он мог сутками пропадать в эллингах Острожного, до хрипоты спорить с Нартовым об аэродинамике винта, лазать по стапелям, невзирая на ноющую поясницу. Воздушный океан стал его новой стихией.

— Дельное инженерное решение, Государь. Но с дюралем заминка. Демидов шлет депеши, жалуется — бокситы возить далеко.

— Ничего, привезет. Ему за это золотом платят, а не медными пятаками.

Петр свернул чертеж, аккуратно разгладив края.

— Как там твои школяры? Грызут гранит?

— Грызут, только пыль стоит. Ломоносов на днях аттестацию прошел. Экстерном.

— Это тот помор?

— Он самый. Магницкий его три часа на прочность проверял. Логика, риторика, теоретическая механика. Парень не просто ответил — он задачу про наполнение бассейнов решил через интегральное исчисление. О котором только краем уха слышал при чем от самого Магницкого. Леонтий Филиппович чуть слезу не пустил от умиления.

Петр довольно крякнул.

— Вот это дело. Тот «социальный лифт», как ты выражаешься? С рыбного обоза — и в академики.

— Именно так. Мы наблюдаем за империей на предмет талантов. Плевать на родословную. Главное — чтобы голова работала.

Он замолчал, устремив взгляд сквозь чугунную решетку ограды на свинцовую рябь Невы. Да, за этим всем была тихая возня аристократии, но Ушаков справлялся с ними.

— Десять лет, Петруха… Пролетели как один день.

Мы обменялись взглядами. Слова были лишними. Мы, два инженера — один по праву рождения, другой по образованию — перекроили этот мир, пересобрали его заново.

Карта, которую мы когда-то чертили в прокуренном кабинете, обрела плоть. Но реальность, как водится, оказалась сложнее и интереснее.

Европа.

Австрия превратилась в наш сырьевой придаток. После разгрома под Веной и унизительного мира Габсбурги исправно поставляют нам руду, свинец, медь. Вена притихла, стала шелковой.

Франция — наш «беспокойный партнер». Король Жан держится за наш подол мертвой хваткой, прекрасно понимая: убери мы свои базы, и его собственные дворяне сожрут его с потрохами. Мы держим небо Европы, и это аргумент, который невозможно перебить.

Англия.

— Что слышно от «англичанки»? — спросил Петр, вырывая меня из раздумий. — Все гадит?

— Вязнут, Государь. В Америке.

Лишившись флота и потерпев крах в Европе, Лондон бросил все ресурсы на колонии. Пытаются построить империю там, за океаном. Бодаются с французами в Канаде, давят испанцев на юге.

— Идут, но со скрипом, — я позволил себе кривую усмешку. — Местные племена вдруг продемонстрировали удивительную техническую грамотность. У ирокезов обнаружились штуцеры, до боли напоминающие наши списанные армейские образцы, а квебекские французы чудесным образом пополнили запасы пороха и свинца.

Петр раскатисто хохотнул, распугав ворон.

— Ай да Ушаков! Ай да контрабандист! Значит, вооружаем дикарей?

— Оказываем гуманитарную помощь борцам за свободу, Ваше Величество. Асимметричный ответ. Пусть Британия сжигает ресурсы в болотах Миссисипи. Каждый фунт стерлингов, утопленный там, — это фунт, который не будет отлит в пушечное ядро для Балтики.

Зеркальная ситуация. В моей истории Англия вставляла палки в колеса России везде, где могла. Теперь мы возвращаем долг. Вежливо, чужими руками, с процентами.

— А Восток? — царь сменил вектор.

— Царьград цветет. Проливы открыты настежь. Наши торговые караваны везут шелк и пряности напрямую, выбив посредников из цепочки. Казна пухнет.

Петр откинулся на спинку скамьи, прикрыв глаза. Лицо разгладилось.

— Хорошо. Спокойно.

— Вы сделали это, Государь. Вы оставляете Империю на стальных рельсах. Фундамент залит на века.

— Мы сделали, — поправил он, не размыкая век. — Алешка… он молодец.

Голос Петра потеплел, в нем исчезли металлические нотки.

— Я ведь наблюдаю, как он правит. Без крика, без дубинки. Параграфами, уложениями, циркулярами. У него скучный, немецкий порядок, о котором я мечтал, но который сам создать был не способен. Я — хаос, граф. Я взрыв, стихия. А он…. Строитель.

Алексей уже пять лет носил титул соправителя. Фактически — Императора. Петр мудро отошел от оперативного управления, оставив себе флот, армию (как символ) и свои любимые высокотехнологичные «игрушки» — дирижабли и верфи.

— Он мудрый, — продолжал Петр. — И внука они растят правильно. Петруша — огонь парень. Вчера ворвался ко мне в кабинет, модель планера тычет. Спрашивает: «Деда, почему у птицы крылья машут, а у нас нет?».

Царь улыбнулся — теплой, дедовской улыбкой, которую мало кто видел.

— Я спокоен, граф. Смерти не боюсь. Я знаю, что Россия поедет дальше. Сама, по инерции и тяге.

Атлант, державший небо на плечах, передавал ношу. И видел, что новые плечи, хоть и не такие широкие, но более гибкие, выдержат.

Он уходил победителем. Не в могилу — надеюсь, до этого еще далеко, — а в историю. В бронзу и вечность.

— А что там у нас с этой… нефтью? — вдруг спросил он, резко меняя тему, словно стряхивая сентиментальность. — Нартов докладывал, ты хочешь перевести флот на «черную кровь»?

— Так точно, Государь. Уголь — это вчерашний день. Грязь, шлак, огромные бункеры. Нефть — это концентрированная мощь. Бакинские промыслы уже дают первый мазут. Двигатели уже гоняют на стенде.

— Дымят?

— Меньше, чем уголь. А КПД и дальность хода — в два раза выше.

— Ну, добро. Дерзай. Тебе виднее, чем кормить железных коней.

Глядя на Петра, я поймал себя на мысли: мне чертовски повезло выжить в чужом времени и найти друга. Настоящего. С которым можно и планировать войны, и строить заводы, да и просто молчать, понимая друг друга с полувзгляда.

— Пойдем, граф, — сказал он, с усилием поднимаясь. Крякнул, разминая затекшую поясницу. — Анна Борисовна, поди, заждалась. И Катька моя ворчать начнет, что я тебя заговорил до смерти.

— Идем, Государь.

Мы медленно и размеренно двинулись к дворцу.

— Кстати, читал вчерашнее донесение, «пузыри» сдулись? — Петр замер посреди аллеи, обезглавив ударом трости сухой репейник. Его взгляд уперся мне в переносицу. — Ты мне, господин Канцлер, не говорил об этом. Счета из Острожного я видел. Французы закладывают новые эллинги, австрияки пыжатся, раздувая щеки и бюджеты. А у нас, выходит, тупик?

Тяжкий вздох подавить не удалось. Канцлерская цепь, которую Петр накинул мне на шею пять лет назад с формулировкой «не хочешь махать шпагой — скрипи пером», весила немало, зато позволяла держать костлявую руку на горле бюрократии. И, что важнее, на артериях казны.

— Тупик, Государь. Стратегический. Пока у вероятного противника не было зенитных станков и шрапнели, «Катрины» царили в небе. Сейчас же… это огромные, неповоротливые мишени, набитые водородом. Одна удачная зажигательная пуля — и мы получаем факел по цене линейного корабля.

— И каков план? Капитуляция? Отдать небо лягушатникам без боя?

— Смена парадигмы.

Из кожаной папки на свет появился лист плотной гербовой бумаги.

— Нартов уже докладывал о проекте «крылатой лодки».

— Слышал, — буркнул Петр, скептически щурясь на чертеж биплана. — Этажерка из палок и тряпок. Выглядит хлипко. В такой конструкции душу удержать сложно, не то что пятипудовую бомбу.

— Ставка на скорость, Петр Алексеевич. Сто-сто давдцать верст в час. Плюс вертикальный маневр. Попасть в эту «этажерку» из пушки — все равно что пытаться сбить стрижа из мушкета. Пока расчеты будут крутить маховики наводки, она зайдет в зенит, сбросит гостинец и растворится в облаках.