Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич

– Рапорт пиши.

И всё⁈ Я даже немного растерялся. Так просто? Ни каких тебе вопросов, наставлений, нотаций, что увольнительная – это привилегия которую надо ещё заслужить. Впрочем, моя растерянность быстро прошла. Принцип: дают – бери, бьют – беги, действовал даже в армии.

На краю стола лежал лист бумаги. Я быстро написал, как положено: на имя командира роты, прошу предоставить мне увольнительную в город, в связи с прибытием отца, обязуюсь прибыть вовремя, форму одежды соблюдать, порядок не нарушать. Подписался, поставил дату и протянул лист Ерёмину.

Он взял рапорт, пробежал глазами, взял ручку и, не задав ни одного лишнего вопроса, прямо поперёк листа написал коротко и размашисто: «Уволить до 21.00». Поставил подпись, дату и вернул бумагу мне.

– В канцелярии оформишь. Военный билет получить под роспись. Форма чтобы в порядке была. Опоздаешь на минуту – сожру.

– Есть.

– И ещё, Серёгин.

– Я.

– Если в городе накосячишь, то тебе придется очень хреново. Но если накосячишь, да ещё и патрулю потом попадешься, сразу отчислю к чертям собачим. Спецназовец, который от патруля уйти не смог, говно, а не спецназовец. Понял меня?

– Так точно.

Вот и всё. Почти ни каких нравоучений. Правило только одно – не подвести ротного.

В ротной канцелярии меня встретил писарь – долговязый младший сержант, старослужащий, с вечно уставшим лицом и таким видом, будто вся армия лично ему задолжала. Он взял рапорт, сверился с подписью Ерёмина, открыл шкаф, повозился там и вытащил мой военный билет.

– Распишись.

Я расписался в журнале, получил на руки билет и саму увольнительную – небольшой, аккуратно заполненный бланк с печатью и подписью. Причем за Ерёмина расписался сам сержант, поставив перед его фамилией косую черточку. Бумажка как бумажка, а ощущалась почему‑то почти как справка об освобождении из колонии строгого режима.

– В двадцать один ноль‑ноль чтобы был здесь, – буркнул писарь – Не на КПП полка, а в расположении, и не в двадцать один ноль‑одну, а ровно в ноль‑ноль. На вечерней поверке чтобы уже стоял в строю. Отметку о возвращении у меня получишь.

– Понял.

– Все вы понимаете…

С этим я спорить не стал, молча вышел из канцелярии. Потом пошёл приводить себя в порядок. Вычистил сапоги, подправил ремень, стряхнул пыль с формы, заново подшил подворотничок, пригладил всё, что можно было пригладить. Посмотрел на себя в мутноватое зеркало в умывальнике и усмехнулся. Красавец!

С военным билетом и всеми моими сбережениями в кармане, с увольнительной запиской в руке, я снова дошёл до КПП. Тот же прапорщик мельком посмотрел увольнительную, сравнил подписи с образцами, что лежали у него под стеклом, поморщился, увидев черточку, но ничего не сказал. Потом поднял на меня глаза и глянул уже без прежнего раздражения.

– Военный билет.

Я подал. Он сверил, вернул, потом снова раскрыл увольнительную, шлёпнул отметку и кивнул на ворота.

– Свободен. Чтобы вовремя вернулся.

– Есть.

Я шагнул через проходную и впервые за долгое время вышел с территории полка один. Не мешкая, я тут же отправился по пыльной дороге до ближайшей автобусной остановки. Я шел, наслаждаясь свободой, пусть она и была у меня всего лишь до вечера.

До остановки я не добрался. Красно‑белый ЛАЗ тормознул рядом со мной, когда до цели мне оставалось всего метров тридцать. На лобовом стекле автобуса красовался номер сто одиннадцать, и надпись «Ташкент‑Чирчик».

– В город? – Спросил меня пожилой водитель узбек, когда дверь открылась.

– Да

– Запрыгивай.

Я зашел в душный салон полупустого автобуса, и потянулся за деньгами.

– Эээ. Совсем молодой ещё? Первый раз из части? – Жестом остановил меня водитель – Военным проезд бесплатный. Садись дорогой, денег не надо.

Я спорить не стал, и послушно плюхнулся в мягкое кресло возле окна. Автобус тронулся.

Чирчик располагался на юго‑западе от нашей части. Дорога к городу шла вдоль канала, мимо бетонных заборов с колючей проволокой и бесконечных рядов пирамидальных тополей. Ехали мы совсем не долго, и вскоре оказались в пригороде Чирчика. Автобус проехал мимо Троицкого, где старые глинобитные дувалы сменялись советской застройкой, и оказался в городе. Над Чирчиком, как башни старинной крепости, находящейся в осаде, возвышались трубы какого‑то промышленного предприятия, из которых густо валил дым.

Первое ощущение от города – это неприятный запах аммиака и зелень. Дым из господствующей над городом труб, в безветренную погоду, или когда ветер менялся, накрывал его густой пеленой, и этот «аромат» казалось въелся повсюду. При этом город, несмотря на химозный запах, просто цвёл от множества деревьев, растущих буквально везде. Было тут сильно прохладнее, чем у нас в части. Вдоль улиц тянулись глубокие арыки с горной, холодной водой, спасавшие от жары. А жара давила под тридцать градусов, несмотря на то, что на дворе стоял октябрь месяц.

– Тут на шестнадцатый пересядешь – Автобус тормознул у очередной остановки, и водитель вновь обратился ко мне. – Он до базара идёт. Там поешь нормально, плов, шашлык, лепёшки… В центр не советую ходить, там комендатура. На базаре конечно патрули тоже есть, но обычно офицерам лень через весь город переться и доставлять задержанного, так что там чаше вашего брата просто поругают и отпускают.

– Спасибо отец – Я послушно встал и направился к выходу, при упоминании еды у меня, как у собаки Павлова активно начала выделятся слюна. – А где можно искупаться тут у вас?

– На Комсомольском озере можно – Улыбнулся водитель – Там пляж есть, с кабинками для переодевания и лодочная станция. Оно не далеко от центра. Но всё же не советую туда ходить, патрулей там тоже хватает, а если солдат в трусах, то значит не по форме одет. Захотят – докопаются. Ты лучше на канал Зах сходи. Он через весь город идет и возле базара тоже проходит. Где увидишь пацаны купаются, там и ты купайся. Только осторожно, течение там сильное. Ну всё, удачи сынок.

Дверь автобуса закрылась, он поехал дальше, а я остался стоять на пустой остановке, в тени огромного тополя. Ну что же, базар так базар, конкретной цели у меня не было, а то что там можно было вкусно пожрать, как говорил водитель, уже стоило того, чтобы его посетить.

До базара я добрался через полчаса. Это был классический восточный рынок: бетонные крытые павильоны с длинными рядами прилавков, окруженные хаотичными открытыми площадками. Вокруг базара стояли ряды желтых автобусов и грузовиков, с которых торговали прямо «с борта». Несмотря на будний день, тут было людно, и казалось, тут перемешалось всё: национальности, время и разные культуры. Женщины в модных платьях, местные старики в чапанах и тюбетейках, узбеки, русские, корейцы, татары. В основном гражданские, но и военных полно.

Весь базар был завален огромными горами арбузов и поздних дынь. Рядом – ящики с янтарным виноградом и ярко‑оранжевой хурмой. Стеллажи с сухофруктами и орехами, пестрили разнообразием ассортимента. Над базаром стоял густой аромат жареного мяса, специй и свежего хлеба. У входа стояли огромные тандыры, из которых доставали лепешки – пышные, с золотистой корочкой и посыпанные кунжутом.

Мой желудок буквально свело, от всего этого вкусного изобилия. Жрать хотелось просто невыносимо.

– Ассалому алейкум уважаемый. Где покушать можно отец, подскажи пожалуйста? – Я тут же подошел к первому же попавшемуся торговцу, и задал вопрос, который беспокоил меня сейчас больше всего.

– Ваалейкум ассалом! – Заулыбался пожилой узбек – Ай молодец! Правильно ко мне подошел. Сразу за торговыми рядами чайханы есть. Только ты куда попало не ходи, ты к Фархаду ходи! Синий навес у него, не ошибешься. У него самый вкусный плов. Пальчики оближешь!

Я поблагодарил старика и пошёл туда, куда он показал, ориентируясь на синий навес. Чайхана нашлась быстро. Под навесом, на террасе стояли низкие столы, возле которых лежали мягкие коврики и подушки. Есть тут видимо предполагалось исключительно лежа. Над чайханой висел такой запах, что у меня аж в глазах потемнело. Жареный лук, мясо, зира, свежая лепёшка – после учебки всё это било по мозгам сильнее любого спирта.