Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

– Я попробую, – сказала она.

– Не «попробую», – сказал я. И – улыбнулся, потому что только что говорил те же слова Тополеву. – Сделаю. «Попробую» – это отступление. «Сделаю» – это решение.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом – улыбнулась. Не широко – уголками. Но – улыбнулась.

– Сделаю, – сказала она.

Катя подняла голову от рисунка:

– Мама будет директором? Правда‑правда?

– Правда‑правда, Катюш, – сказал я.

– А я тогда буду рисовать школу! С мамой! И с кошкой!

Мишка фыркнул, не отрываясь от журнала:

– Катька, у тебя кошки как тракторы получаются.

– Это не трактор! Это кошка! Правда‑правда!

Обычный вечер. Обычная семья. Картошка с укропом. Журнал «Радио». Рисунок с кошкой, похожей на трактор.

И – два решения, принятых в один день. Тополев – «сделаю» подряд. Валентина – «сделаю» директора. Два человека, которые перешли от «попробую» к «сделаю». Маленький сдвиг – в словах. Огромный – в жизни.

В блокноте я написал:

«Тополев – уехал. Первый ученик. Начало сети. Крюков – поможет с планом. Валентина – директор школы (Кулешов рекомендует). Два 'сделаю" за один день. Хороший день.»

Глава 12

Первая партия ушла второго июля – за семнадцать дней до открытия Олимпиады.

Грузовик‑рефрижератор – не наш, а Поповский, выбитый через «встречную услугу» (двести литров мёда и полтуша свинины – Попов называл это «логистическим содействием», я называл «бартерной логистикой», суть была одна) – стоял у склада с пяти утра. Белый, длинный, с мятым боком и надписью «Курский хладокомбинат», которую кто‑то когда‑то начал замазывать краской и бросил на полпути.

Лёха командовал погрузкой.

Я стоял у правления и наблюдал – как наблюдает руководитель, который научился не лезть в операционку. Лёха – двадцать четыре года, карандаш за ухом, чистая рубашка, ведомость в руке – принимал, считал, записывал. Накладные – в трёх экземплярах. Акт погрузки – подпись кладовщика, подпись водителя, печать. Температурный режим – минус два, проверено, термометр – на стенке кузова.

Год назад этот парень мямлил «я ж не умею» и краснел при каждом вопросе. Месяц назад – бледнел перед инспектором ОБХСС, но выстоял. Сегодня – командовал отгрузкой для олимпийского снабжения Москвы, и на лице было – нет, не уверенность, до уверенности ещё далеко, – сосредоточенность. Сосредоточенность человека, который знает, что от его накладной зависит, дойдёт ли мясо до московской базы или потеряется в бюрократическом болоте.

– Палваслич, – Лёха подбежал, ведомость наготове. – Готово. Мясо – тонна двести. Молоко – две тонны, в бидонах, пломбы – на месте. Овощи – триста килограммов, огурцы и помидоры, свежие, подсобные. Всё – по спецификации Моссовета.

Спецификация Моссовета. Звучит – как «приказ Генштаба». По сути – список требований к качеству продуктов, который Артур передал мне ещё в марте: жирность молока – не ниже 3,6%, мясо – первая категория, без костей, охлаждённое, овощи – первый сорт, без повреждений. Олимпийское качество. Для иностранных гостей – и для советской гордости.

– Хорошо, Лёха. Отправляй.

Рефрижератор – зарычал, дымнул, выполз со двора и уехал по грунтовке в сторону райцентра, а оттуда – на трассу, на Москву. Пятьсот километров. Двенадцать часов. Если не сломается – а «Поповские» рефрижераторы ломались с регулярностью, которая заставила бы плакать любого логиста из «ЮгАгро».

Но – это были уже не мои нервы. Мои – были о другом.

Олимпиада.

Москва‑80. Двадцать второй Олимпийские игры. Событие, которое я знал из учебников, из документальных фильмов, из ностальгических передач «Было время» – и которое теперь происходило вокруг меня, в реальном времени, в реальном городе, в реальной стране.

Я приехал в Москву пятнадцатого июля – за четыре дня до открытия. Официально – «для координации олимпийских поставок». Реально – потому что нужно было увидеть Артура, подписать документы по второй партии и – ладно, признаю – потому что хотел увидеть Олимпиаду своими глазами. Из будущего. Из прошлого. Из точки, где будущее и прошлое сошлись в одном человеке, который стоял на Ленинском проспекте и смотрел на олимпийские флаги.

Москва – другая. Не та, что в марте – серая, зимняя, озабоченная. Летняя Москва‑80 – праздничная, нарядная, чистая. Подозрительно чистая. Улицы – вымыты, фасады – покрашены, витрины – оформлены. И – пустые. Относительно пустые, то есть. По московским меркам – полупустые. Потому что город «зачистили»: тунеядцев, бомжей, «неблагонадёжных» – выслали за сто первый километр. Детей – отправили в пионерлагеря. Студентов – на практику. Осталась – Москва «для гостей». Витрина. Потёмкинская деревня в масштабе десятимиллионного города.

Я знал это из книг. Теперь – видел.

Артур встретил на вокзале. Та же дублёнка – нет, июль, какая дублёнка – лёгкий пиджак, лакированные туфли, портфель. И – улыбка. Золотые зубы, грустные глаза. «Дорохов! Живой! Пойдём, покажу тебе Олимпиаду!»

Мы ехали на Артуровой «Волге» (служебная, от Моссовета – привилегия, которая в советской иерархии стоила больше зарплаты) – по Москве, мимо олимпийских объектов: Лужники – стадион, который я видел в двадцать четвёртом обшарпанным и перестроенным, а здесь – новенький, сверкающий, с олимпийскими кольцами на фасаде. Олимпийская деревня – в Тёплом Стане, закрытая, охраняемая, с флагами стран‑участниц. Бассейн «Олимпийский» – белый, прозрачный, будущий.

– Красиво, – сказал я. Честно – красиво.

– Красиво, – согласился Артур. И – помолчал. Потом: – Шестьдесят пять стран не приехали, Дорохов. Бойкот. Американцы, немцы, японцы – не приехали. Газеты пишут – «провокация империалистов». На самом деле – мы ввели войска в Афганистан, и мир – обиделся. Только – газеты об этом не напишут.

Артур знал. Не из послезнания – из московских связей, из разговоров «на кухне», из того слоя информации, который в Москве циркулировал между теми, кто умел слушать. Не диссидент – прагматик. Человек, который понимал систему изнутри и видел трещины.

Я молчал. Потому что – мог бы сказать больше. Мог бы сказать: бойкот – начало конца. Через четыре года – Лос‑Анджелес, уже наш бойкот. Через пять – Горбачёв. Через десять – развал. Мог бы – но не сказал. Потому что – откуда председатель колхоза знает будущее? Ниоткуда. Молчание – единственный язык послезнания.

– Артур, – сказал я вместо этого. – Люди на улицах – счастливые.

И – это было правдой. Москвичи – те, что остались – были счастливы. Не потому что понимали геополитику бойкота. Потому что – праздник. Олимпиада – это мороженое (пломбир в стаканчике, настоящий, сливочный), фанта (впервые! в СССР! оранжевая! в жестяной банке!), флаги, музыка, толпы, иностранцы (живые! настоящие! в джинсах и кроссовках!). Для обычного москвича Олимпиада – не политика. Олимпиада – это когда в «Берёзке» появился финский сервелат и американская жвачка.

В моём времени Олимпиада – стадионы за миллиарды, допинг‑скандалы, рекламные контракты. Здесь – страна, которая надорвалась, чтобы показать миру: мы – можем. И мир – наполовину не приехал смотреть. Но те, кто приехал, – увидели: да, могут. И люди на улицах – счастливы. Потому что для них Олимпиада – не геополитика, а два недели жизни, которая – лучше обычной.

Грустно. И – красиво. Одновременно.

Продовольственная база – на окраине Москвы, в промзоне, за бетонным забором. Огромный комплекс: склады, холодильники, рампы для разгрузки. Наш рефрижератор – уже здесь, среди десятков других: из Краснодара, из Ставрополья, из Ростова, из Белоруссии. Конвейер. Олимпийская логистическая машина – работала.

Артур – провёл меня внутрь. Он здесь – как рыба в воде: каждый начальник склада – по имени, каждый экспедитор – за руку, каждый охранник – кивок.

– Вот, – он показал на рампу, где разгружали наш рефрижератор. – Ваше мясо, Дорохов. Курская говядина – для олимпийских атлетов. Звучит?