Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Звучит. Мясо колхоза «Рассвет», деревня Рассветово, Курская область – на столе олимпийской столовой. Абсурд? Нет – система. Система, которая при всех своих идиотизмах умела одно: мобилизовать. Когда нужно было – собирала ресурсы со всей страны, как гигантский пылесос, и направляла в одну точку. Олимпиада – точка. «Рассвет» – одна из тысяч песчинок, которые создавали эту точку.

Документы – подписаны. Акт приёмки – штамп, подпись, дата. Качество – проверено (ветконтроль, сортность – всё по спецификации). Оплата – через Госбанк, безналичная, на счёт колхоза. Деньги – небольшие (государственные закупочные цены – ниже рыночных раза в три), но – статус. «Рассвет» – олимпийский поставщик. Строчка в отчёте, которая стоила дороже денег.

Лёха – координировал вторую и третью отгрузку из Рассветово. По телефону, из правления, с ведомостями и накладными. Справлялся. Не просто справлялся – делал хорошо. Третье «боевое задание» (после назначения кладовщиком и проверки ОБХСС) – и уже без дрожи в руках. Карандаш за ухом, чистая рубашка, голос по телефону – уверенный: «Да, подтверждаю. Накладная номер… Вес нетто… Температура…» Мальчик, который мямлил «я ж не умею», – стал мужиком, который говорил «подтверждаю». Эволюция – впечатляющая.

Вечером – у Артура дома. Впервые.

Двухкомнатная в Черёмушках – типовая хрущёвка, пятый этаж, без лифта. Подъезд – тёмный, с запахом кошек и хлорки. Квартира – маленькая, но – уютная. Уютная по‑армянски: ковёр на стене (настоящий, ручной работы, из Еревана), фотографии – на стене, на комоде, на полке. Семья. Родители – старые, в Ереване. Свадьба – чёрно‑белая, молодой Артур и молодая Ирина, оба – счастливые. Нарине – дочь, студентка, на фотографии – десять лет, с бантом и улыбкой, которая была точной копией отцовской.

Ирина – жена. Русская, сорок лет, тихая, домашняя. Встретила – стол накрыт: долма, лаваш, зелень, сыр, вино. «Павел Васильевич, Артур столько рассказывал – я как будто вас знаю.» Тёплая, настоящая, без московского лоска – из тех женщин, которые делают дом – домом.

Нарине – не было: на даче у подруги, за городом. «Умница, – сказал Артур. – Биофак МГУ. Будет учёным. Или – уедет. Из этой страны умные – уезжают.» Сказал тихо, чтобы Ирина не слышала. Я – услышал. И – не прокомментировал. Потому что через десять лет – уедут. Многие. И Нарине – может быть.

За столом – разговор. Не деловой – человеческий. Артур – другой, чем в ресторане и на базе. Домашний. Без хитрой улыбки, без золотых зубов напоказ – просто мужик за столом, с вином, с женой, с фотографиями на стене. Одинокий – при всей Москве, при тысячах контактов, при телефонной книжке толщиной с кирпич. Одинокий – потому что армянин в Москве.

– Дорохов, – сказал он, когда Ирина ушла мыть посуду (отказалась от помощи – «я быстро, вы сидите»). – Знаешь, чего мне не хватает?

– Чего?

– Места. Не квартиры – места. Места, куда можно приехать и быть собой. Не «Артур из Моссовета», не «Артур‑решальщик», не «Артур, которому все звонят» – просто Артур. Гургенович. Мкртчян. Из Еревана. Который любит долму, вино и когда тихо.

Он посмотрел на меня. Грустные глаза – ещё грустнее, чем обычно.

– Ты приглашал в Рассветово. Серьёзно?

– Серьёзно.

– Тогда – приеду. Осенью. После Олимпиады, после суеты. Приеду – и… ничего не буду делать. Просто – сидеть. На крыльце. Смотреть на поля. Пить чай. Или вино. И – молчать. Можно?

– Можно, – сказал я. – На крыльце – место есть. И чай – есть. И тишина.

Он улыбнулся. Не хитро – тепло. По‑настоящему. Улыбка человека, который нашёл – не партнёра, не контакт, не «полезного знакомого» – а друга. Может быть. Если я – не подведу.

– Дорохов, – сказал Артур. – Ты – настоящий. Я это чувствую. Не объясню – чувствую. Двадцать лет в Москве – научился отличать. Настоящих – мало. Ты – из них.

Я мог бы сказать: «Спасибо.» Мог бы – промолчать. Сказал:

– Артур. Ты тоже.

Он кивнул. Налил вина – себе. Мне – чай. Чокнулись.

Странная дружба. Армянин‑решальщик из Моссовета и попаданец‑председатель из Курской области. В нормальном мире – не пересеклись бы никогда. Но – мир был ненормальный. Советский. Олимпийский. Дефицитный. И – именно поэтому – нужный. Потому что в мире дефицита главный дефицит – не цемент, не мясо, не кирпич. Главный дефицит – доверие. И – мы его нашли. Оба.

Девятнадцатое июля. Открытие Олимпиады.

Я смотрел по телевизору – в Артуровой квартире, на маленьком «Рубине» (цветном – привилегия московская). Лужники. Парад атлетов. Сборная СССР – в белом, строем, красивые, молодые. Трибуны – полные. Флаги – не всех стран (шестьдесят пять – отсутствовали), но – достаточно, чтобы выглядело внушительно.

Брежнев – на трибуне. Я видел его – крупным планом, когда камера наехала. Старый, тяжёлый, с бровями, которые жили собственной жизнью. «Объявляю XXII Олимпийские игры открытыми» – с трудом, по бумажке, растягивая слова. Через два года – умрёт. Я знал. Он – не знал. Никто в этой стране не знал, кроме меня.

Послезнание. Снова – послезнание. Смотреть на живого Брежнева и знать, что ему осталось два года. Смотреть на Олимпиаду и знать, что через четыре года – ответный бойкот. Смотреть на счастливых людей на улицах и знать, что через одиннадцать лет – не будет ни страны, ни улиц (в смысле – будут, но другие, с другими названиями и другими флагами).

Но – сейчас. Сейчас – Олимпиада. Сейчас – праздник. Сейчас – Мишка (медведь, не мой Мишка) улыбается на плакатах. И – люди улыбаются в ответ.

Артур сидел рядом. Смотрел. Молчал. Ирина – принесла чай и бутерброды (с олимпийским сервелатом – «Артур достал, три часа в очереди стоял», – «Ира, не три, а полтора, не преувеличивай»).

– Красиво, – сказал Артур. Тем же тоном, что и я – утром, на Ленинском.

– Красиво, – согласился я.

– И – грустно. Потому что – последний раз. Чувствую – последний раз, когда эта страна ещё может… показать. Дальше – не сможет.

Он не знал будущего. Но – чувствовал. Интуиция человека, который двадцать лет жил в центре системы и видел, как она работает – всё медленнее, всё хуже, всё тяжелее. Не аналитика – чутьё.

Я молчал. Потому что – он был прав. И – сказать об этом не мог.

На экране – олимпийский огонь. Яркий, живой, на фоне московского неба. Через три недели – погаснет. Через два года – умрёт Брежнев. Через пять – Чернобыль. Через одиннадцать – красный флаг над Кремлём спустят в последний раз.

Но – сейчас. Огонь горит. Люди – улыбаются. Мясо из «Рассвета» – на олимпийских столах.

На следующий день я уехал. Поезд на Курск. Плацкарт. Чай в подстаканнике. За окном – Подмосковье, Тула, Орёл, родные просторы. В портфеле – подписанные документы по второй и третьей партии поставок, новый список материалов от Артура (стекло и двери для коровника – «через неделю, с подмосковного завода»), и – ощущение.

Ощущение – не в документах. В голове. В сердце, если угодно, хотя сердце – плохой инструмент для председателя колхоза.

Ощущение, что мир – расширился. Полтора года назад мой мир – палата районной больницы, потом – деревня, потом – район. Теперь – Москва. Олимпиада. Продовольственная база. Моссовет. Артур, который знает всех. Система, которую можно использовать – если знать, как.

И – ощущение, что времени мало. Не для посевной, не для коровника – для всего. Олимпиада – последний праздник большой страны. Дальше – Брежнев умрёт, и начнётся тот медленный, мучительный распад, который в учебниках назовут «стагнацией», а люди – «когда всё покатилось». У меня – может быть, пять лет до перестройки. Пять лет, чтобы подготовить «Рассвет» к миру, который изменится.

Пять лет. Подряд. Коровник. Сеть (Тополев – первый, будут другие). Подсобные хозяйства. Связи – Артур, Зуев, Попов. Люди – Кузьмич, Крюков, Антонина, Лёха, Валентина. Фундамент – который должен выдержать землетрясение.

Поезд стучал колёсами. За окном – поля. Курские. Мои.

В блокноте:

«Олимпиада – поставки идут. Лёха – справляется. Артур – друг. Москва – связи. Пять лет до перестройки. Каждый день – на счету.»