Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Радиокружок – вырос. С семи человек в начале года – до двенадцати к лету. Генка Сальников – правая рука, лучший друг, техник‑от‑бога. Остальные – разные: кто‑то – по интересу, кто‑то – за компанию, кто‑то – «потому что Мишка сказал приходи». Но – все работали. Потому что Мишка умел одно – заражать. Не простудой – энтузиазмом.

Детекторный приёмник – собрали ещё зимой. Штука простая – катушка, диод, наушник – но для двенадцатилетних пацанов (младшие в кружке были двенадцатилетние) – как выход в космос. «Оно играет! Из проволоки! Само!» Мишка – терпеливо объяснял (не бурчал, не огрызался – объяснял, и это было главное изменение): «Не само. Радиоволна – вот, от передатчика. Катушка – принимает. Диод – выделяет сигнал. Наушник – преобразует в звук. Физика, не магия.»

К лету – начали серьёзнее: усилитель для клубного радиоузла. Проект – Мишкин, схему нашёл в журнале «Радио» (том самом, который читал за ужином, вызывая праведный гнев Валентины). Усилитель на транзисторах – КТ‑315, МП‑42 – те самые, о которых говорил на Новый год. Транзисторы – нашлись: два – у Попова на складе (списанные, но рабочие), один – Зуев подогнал с рембазы («что тебе, Дорохов, транзистор для сына? Сидоренко, найди!» – и Сидоренко нашёл, через десять минут, в ящике с радиодеталями от списанной рации).

Мишка паял. Каждый вечер – в комнате, за столом, под лампой. Запах канифоли – стал запахом нашего дома, как запах Валентининых пирогов и Катиных карандашей. Паяльник – самодельный (Василий Степанович собрал из трансформатора и жала), олово – из Поповских запасов, флюс – канифоль, растворённая в спирте (спирт – Семёнычев, медицинский, «для ветеринарных нужд», двести грамм – мимо ветеринарных нужд – в бутылочку для Мишки).

Я заходил – смотрел. Не помогал (не умел – паяльник в моих руках был как скальпель в руках лесоруба), но – смотрел. И видел: Мишка – изменился.

Не внешне – внешне он был тот же: долговязый, в глазах – волосы, на лице – выражение сосредоточенности, которое у подростка выглядит как хроническое недовольство. Изменился – внутренне. Год назад – бурчал, огрызался, замыкался. Теперь – объяснял. Командовал – но не грубо, а терпеливо: «Генка, вот здесь – резистор на десять килоом, не перепутай. Серый‑коричневый‑оранжевый – помнишь цветовую маркировку?» Генка – помнил. Потому что Мишка – научил. И – требовал. Не из вредности – из стандарта: «В кружке – чисто. Паяльник – после работы протирать. Детали – в коробку. Кто набардачит – выгоню.» Командирский тон – от отца? Возможно. Но – не от «прежнего» (тот командовал криком), а от «нового» (я командовал спокойно). Мишка – перенял. Неосознанно, как перенимают походку или привычку.

Таисия Ивановна – завклубом, организатор всего – приходила к Мишке раз в неделю: «Мишенька, как дела с радиоузлом?» (Мишка морщился от «Мишеньки», но – терпел, потому что Таисия Ивановна давала кружку помещение в клубе и закрывала глаза на канифольный дым.)

– Таисия Ивановна, – отвечал Мишка солидно, по‑взрослому, – усилитель будет к осени. Мощность – пять ватт, хватит на весь зал. Микрофон – сделаем свой, из телефонного капсюля. Динамики – два, по углам. Музыку – через магнитофон, если найдёте «Маяк» или «Комету».

– Ой, Мишенька, вот это клёво! – Таисия Ивановна использовала молодёжный сленг с обезоруживающей непосредственностью пятидесятилетней женщины.

Мишка – фыркал. Но – работал. И двенадцать пацанов – работали с ним.

Однажды вечером – в конце июля – я зашёл в клуб, в комнату кружка. Мишка сидел за столом, перед ним – плата усилителя, наполовину собранная. Генка – рядом, держал схему. Остальные – разошлись. Мишка – паял, сосредоточенно, точно, уверенно. Паяльник в его руках – как продолжение пальцев.

– Бать, – сказал он, не отрываясь. – Смотри. Вот – первый каскад. Предусилитель. КТ‑315 – здесь, включён по схеме с общим эмиттером. Усиление – около пятидесяти. Дальше – второй каскад, мощный, на МП‑42. С него – на динамик.

Он объяснял – мне. Не Генке – мне. Показывал – «бать, смотри, что я сделал». Не хвастался – делился. Как делятся чем‑то важным, чем‑то, что – наконец – получается.

Я слушал. Не понимал – ну, не до конца: «схема с общим эмиттером» – это из той области физики, которую я в институте проспал. Но – понимал главное: Мишка – на своём месте. Мишка – нашёл то, что в моей прошлой жизни называли «призванием». В пятнадцать лет – паяльник, транзисторы, схемы. В двадцать – Курский политехнический. В тридцать – может быть – инженер. Или – больше, чем инженер. Потому что Мишка думал не схемами, а системами: «Бать, а если к усилителю подключить магнитофон – можно будет музыку на весь клуб? А если два усилителя – стерео?» Системное мышление. То самое, которое через пятнадцать лет будет стоить миллионы – в мире, где компьютер станет маленьким, для дома.

– Мишка, – сказал я. – Зашибись.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. И – улыбнулся. Не ухмылкой, не усмешкой – улыбкой. Открытой, мальчишеской. Той, которую я не видел с первых дней – потому что подростки не улыбаются родителям, это подрывает репутацию.

– Бать, – сказал он. – Я знаю.

Два слова. «Я знаю.» Уверенность – не наглая, не хвастливая. Спокойная. Уверенность человека, который нашёл – своё.

Генка сидел рядом и молча паял. Хороший парень, верный друг. Из тех, кто не лезет вперёд, но – всегда рядом. У каждого лидера должен быть такой Генка. У Павла – Кузьмич. У Мишки – Генка. У Генки – Мишка.

Август.

Лето – кончалось. Пшеница – золотая, тяжёлая, клонившаяся к земле. Ячмень – созрел, колосья сухие, шуршащие. Кукуруза на силос – в рост человека, початки – плотные, зелёные. Коровник – стены стоят, крыша – наполовину, Ион работает. Олимпийские поставки – три партии ушли, четвёртая – на подходе. Подсобные – тётя Маруся везёт огурцы на рынок каждую субботу.

Штиль. Хороший, рабочий, заслуженный.

Но – впереди – уборка. Сентябрь. Момент истины. Три тысячи двести гектаров. Три бригады. Встречный план. Цифры, которые решат – победа или поражение. Успех или «серая масса».

Вечером – на крыльце дома. Валентина – рядом, чай в руках, смотрит на закат. Катя – спит. Мишка – в клубе, паяет (до десяти – разрешено, после – Валентина идёт забирать). Тишина. Запах скошенной травы, дыма, земли.

– Паш, – Валентина. – Ты сегодня – спокойный. Непривычно.

– Спокойный, – согласился я. – Потому что – нормально. Поля стоят. Коровник строится. Мишка паяет. Катя рисует. Ты – рядом. Нормально. Впервые за полтора года – просто нормально.

Она посмотрела на меня. Улыбнулась – уголками, по‑своему.

– Нормально – это хорошо, Паш. Нормально – это то, чего я хотела. Всю жизнь.

Нормально. Слово, которое для Валентины значило больше, чем «отлично» или «прекрасно». Потому что «отлично» – ненадёжно: было и прошло. А «нормально» – это когда можно выдохнуть. Когда утром – не страшно. Когда вечером – не тревожно. Когда муж – не пьёт, дети – здоровы, дом – тёплый. Нормально.

Я допил чай. Поставил стакан на перила. Посмотрел на поля – в закатном свете золотые, тёплые, живые.

Впереди – уборка. Впереди – цифры. Впереди – осень.

Но сейчас – лето.

Глава 14

Первый комбайн вышел в поле двадцатого августа – на неделю раньше обычного. Крюков настоял: «Палваслич, озимая пшеница – готова. Зерно – восковая спелость. Ещё три дня – и начнёт осыпаться. Каждый день промедления – минус центнер с гектара. Минус центнер – минус деньги. Выходим.»

Вышли.

Три комбайна – два «Нивы» и один «Колос», который помнил, кажется, ещё Хрущёва, но ходил, потому что Василий Степанович лично перебрал двигатель и поменял цепь молотильного барабана. Три комбайна на три тысячи двести гектаров – мало. Катастрофически мало. В «ЮгАгро» на такую площадь выходило двенадцать‑пятнадцать машин. Здесь – три. Советская арифметика: при норме пятьдесят гектаров в день на комбайн – три машины убирают сто пятьдесят, а нужно – тридцать‑сорок в день, чтобы уложиться в сроки.