Дверь приоткрылась. Я уже набрал в грудь воздуха, собираясь бросить привычное разрешение войти, как ухо уловило характерный звук.
Один глухой удар тяжелой трости о деревянные половицы. Секундная пауза. Второй.
Подняв глаза, я заинтересованно наклонил голову. На пороге возвышался Иван. Он был один. Плотный кафтан сидел на нем тяжело, правая рука намертво вцепилась в набалдашник, на лице спокойствие. Зайдя внутрь, богатырь по привычке занял стратегическую позицию у входа, держа в поле зрения и меня, и коридор.
Безмолвное присутствие Вани всегда ощущалось как надежный засов на входной двери — замечаешь тогда, когда он вдруг исчезает.
С языка уже готова была сорваться фраза о том, что я уже заканчиваю, как вдруг Иван заговорил.
Да, именно заговорил. Хриплый звук сорвался с его губ.
— Григорий Пантелеевич… приставьте к машине меня.
На пару долгих секунд мозг наотрез отказался обрабатывать поступившую информацию. Смысл слов и суть дошли не сразу. Разум просто отказывался верить, что мой всегда молчащий телохранитель заговорил.
Глава 4
Несколько секунд я изучал Ивана, не в силах привыкнуть к его голосу. Прежде этот человек годами обходился многозначительным взглядом. Если он и размыкал губы, то только ради самого необходимого. Теперь же он стоял у порога мастерской и впервые говорил, даже больше — просил.
В окне было видно, как люди возятся у «Авроры», освещая навес раскачивающимся фонарем. Блики падали на стекло мастерской, выхватывая из полумрака заваленный стол.
— Сядь, — велел я, машинально постучав пальцем по трости.
Иван покосился на лавку у стены, но остался неподвижен.
— Сядь, Ваня, сядь.
Сделав два тяжелых шага, он остановился у скамьи, правда не спешил садится. Стоять ему было трудно, это выдавал частый ритм дыхания. Иван отчаянно не хотел демонстрировать слабость, и оттого тратил на сохранение достоинства вдвое больше сил, чем имел.
— Беверлей сказал вам, — прохрипел он. Слова выходили так, будто он с трудом вытаскивал их из груди.
— Сказал.
— Про дыхание?
Я опустил глаза.
— Значит, знаете.
Подойдя к двери, я притворил ее плотнее.
— Знаю я далеко не все, — буркнул я, возвращаясь к столу. — Только то, что записал доктор. Ходить ты будешь, работать руками — тоже. Вот только бегать и носить тяжести будет сложно.
Иван смотрел куда-то мимо меня. Я отметил:
— Именно поэтому не стоит сейчас рубить с плеча.
— Я не с плеча, — отозвался богатырь.
— Я видел, как ты сегодня вертелся у машины. А если на тракте начнется тряска, ударит холод или дыхание перехватит в самый неподходящий момент?
Иван перевел взор на свою трость, сжал пальцы и все же опустился на лавку. Он будто признавал поражение перед собственным телом.
Глядя на него, у меня что-то внутри неприятно кольнуло. Раньше Иван никогда не садился в моем присутствии. Да, я ему разрешил, но его воля всегда была выше. Он мог часами стоять навытяжку или шагать рядом, пока я сам не начинал мечтать о привале. Теперь же он сидел, уткнувшись взглядом в собственные руки.
— Я не смогу, как раньше, — произнес Иван.
Твою ж… Эх, Толя, надо спасать парня.
— Рано загадывать, — я попытался возразить, набрав в грудь воздуха, но так и не нашел нужных слов.
— Ходить долго — в тягость, — продолжал он. — Бежать — не смогу. В драке… проку будет мало. Но руки-то при мне. Глаза видят, голова соображает.
— Ваня, для управления машиной этого недостаточно.
— Как и для прежней службы, — согласился он.
Я принялся мерить шагами комнату, не находя себе места. Внутри все протестовало против этой затеи.
— Механика не знает жалости, Иван. Это тебе не лошадь, которая может вывезти пьяного из канавы по старой памяти. Вокруг рычаги, давление, вес. А за спиной — насос и баллоны под завязку. Любая оплошность обернется катастрофой.
— Видел, — коротко отсек он.
— Вот именно, что видел! Вчера только смотрел.
Иван поднял на меня глаза, в них была странная сосредоточенность.
— Там же сила не на первом месте, — тихо проговорил он. — Тот мастер раненный, который водитель, он говаривал. Надо ждать. Слушать. Не дергать лишнего.
Слово «слушать» правильное. Ваня разглядел в «Авроре» место, где человек может быть полезен. И слово выучил — «водитель».
— Где ты набрался этому? — спросил я вздыхая. — «Водитель»?
Он повернул голову к окну.
— Вы говорили. Иван Петрович повторял. Мальчишки подхватили.
Действительно. Сами ввели это слово в обиход, старое «кучер» не вязалось, а «машинист» не нравилось мне. Так и прижилось это «водитель».
— Тебе нужна новая служба, — подытожил я.
— Да.
— И если я откажу?
— Буду просить снова, — ответил он, правда без вызова.
Упрямец. Вот же упрямец.
Я сел, опираясь подбородком на набалдашник трости.
— Послушай меня внимательно. Прямо сейчас — я не могу так рисковать. К испытаниям на треке я тебя не допущу, в дальний выезд — тем более. Даже во двор с включенным ходом пока нельзя.
Лицо Ивана осталось неподвижным.
— Но сидеть в машине можно, — продолжил я. — Пока она не заведена. Пусть тебе покажут посадку, объяснят, как держать руки, куда смотреть. Научат ждать и не тянуть рычаги почем зря. Нужно привыкнуть к рулю. Потом Беверлей еще раз проверит тебя и мы вернемся к этому разговору.
Я впервые за вечер улыбнулся. Ваня ответил тем же.
Вытянув из стопки чистый лист, я набросал несколько строк, эдакую памятку для самого себя на завтрашнее утро: «Иван. Машина. Посадка в сарае. Без хода. Проинструктировать. Беверлею осмотреть». Внизу я размашисто добавил: «Без трека!» — и подчеркнул дважды.
Иван следил за движением пера.
— Доволен? — спросил я, откладывая перо.
— Нет, — последовал незамедлительный ответ.
Я вскинул брови, вглядываясь в его лицо. Вот паршивец.
— Это еще почему?
— Доволен буду, когда поведу.
Я хмыкнул. В богатыре проступала былая сила.
Он начал подниматься. Грудь вздымалась с трудом, справился, не позволив себе ни единого стона. Счастливый богатырь поклонился и направился к выходу.
— Ваня, — окликнул я его у самого порога. — Почему именно сейчас?
Он долго стоял ко мне спиной, я уже решил, что вопроса он не услышал.
— Ждал, — донеслось до меня.
Я не стал допытываться.
— Я уже умирал один раз. Второй раз лежать не стану.
Дверь за ним закрылась.
* * *
На следующий день Архангельское внешне все оставалось прежним, мокрый мартовский двор, тягучий дым над кухней и пар от лошадей. Однако у дверей мастерских больше не ошивались праздные ротозеи, а на старой дороге, ведущей к зарослям, выставили людей. Теперь к «Авроре» допускали строго по списку; человек у нижнего входа сверял наличие нужной пометки в своей тетради.
Происшествие на треке охладило пыл любителей зрелищ. Водитель восстанавливался, а рабочие разбирали настил у поворота.
Работа с винтовками началась с проверки технической готовности нашего производства. Вроде бы все подходило.
Я понимал какая ответственность ложится на плечи при работе с емкостями для сжатого воздуха. Стоит проглядеть слабину в металле, и человек рискует лишиться руки или глаза от разлетевшихся осколков. А после свидетели будут разводить руками, сокрушаясь, что «никто не ожидал». Я же привык ожидать худшего. Да, во мне проснулся пессимист. Гладкая стенка сосуда сама по себе еще не гарантирует безопасности, а красивая фаска усыпляет бдительность, скрывая огрехи.
Утром в мастерскую заехал Кулибин со своим подмастерьем. Старик выглядел хмурым. Я подвинул ему листы с новыми требованиями.
— Тяжелая выйдет штука, — проворчал он. — Солдаты за такое спасибо не скажут.
