Командир. Трилогия (СИ) - Дорин Михаил

Был он плотного телосложения. Лицо округлое, но настолько доброе, что мне этот Коровин напомнил плюшевого медведя. И вновь включилась память моего предшественника.

Передо мной был капитан Василий Иванович Коровин. А для Михайлова он был не кто иной, как командир эскадрильи.

— Здравствуйте, товарищ командир! — поприветствовал я Коровина, который ещё продолжал обнимать меня за плечи.

Чуть не забыл, что в это время по Уставу никаких «Здравия желаю» не было.

— Товарищ Коровин… — попытался его поправить Руднев, но комэск только отмахнулся от него.

— Ай, ладно тебе! Так, Михайлов, после вылета поговорим. Мыться, питаться и готовиться. Увидимся! — воскликнул капитан и побежал дальше.

Вот и с командиром эскадрильи познакомился. И, судя по недовольному лицу Руднева, он не ожидал такого отношения.

— Младший лейтенант Михайлов со мной. Раненных — в санчасть. Остальные — в помощь техсоставу, — проговорил младший политрук и повёл меня к одной из палаток.

Это и был тот самый штаб. Он располагался в густом ельнике, чтобы его было сложно обнаружить с воздуха. Ну и сам по себе штаб был простой армейской брезентовой палаткой.

Однако, приняты были и соответствующие меры маскировки. Палатка была установлена в глубоком прямоугольном котловане. Это нужно было для защиты от осколков.

Сверху палатку накрывала маскировочная сеть, утыканная сосновыми ветками. К штабу со всех сторон тянулись полевые телефонные кабели, а у входа переминались с ноги на ногу двое часовых с винтовкой СВТ-40.

Только мы подошли к штабу, как из палатки вышел тот самый старший политрук. Воротник у него был расстёгнут, да и выглядел он уставшим, хоть и был в чистой наглаженной форме.

— Товарищ старший политрук, мной был задержан гражданин Михайлов.

Гладковыбритое лицо Совина не выражало эмоций. Он только прищурил свои серые глаза, но ничего не ответил Рудневу.

А в это время из палатки донёсся резкий, металлический трезвон. Так обычно звонят полевые телефоны.

— Да! Нет, всех уже подняли. Нет у меня связи со штабом дивизии. Да я понимаю, но нет ни одного самолёта. Я вообще не начальник штаба… да, товарищ подполковник! — услышал я голос из палатки.

— Нет самолётов. Товарищ… Да, командир 213-го полка погиб. И заместитель его тоже погиб. Я — командир эскадрильи… есть, — говорил ещё кто-то.

Ситуация, конечно, серьёзная. Если на одном аэродроме собраны остатки трёх полков, то совсем всё плохо. У немцев сейчас в воздухе господство если не полное, то весьма серьёзное.

— Товарищ Совин, предлагаю провести допрос Михайлова. Считаю необходимым установить обстоятельства потери доверенной ему машины и как он выходил из окружения.

В этот момент Руднев снял фуражку и подошёл вплотную к Совину. Младший политрук решил что-то нашептать старшему оперуполномоченному из дивизии.

— Я подозреваю, что он был на вражеской территории.

Совин кивнул и остановил взгляд на мне.

— Сейчас и не поймёшь, где вражеская территория. Ладно, идите, товарищ Руднев, — сказал хриплым голосом Совин.

— Есть, товарищ старший политрук, — ответил ему Руднев, приложил руку к головному убору и развернулся, чтобы уйти.

Только он отошёл на несколько шагов, Совин внимательно посмотрел на меня.

— Заходи, Андрей Николаевич. Побеседуем, — сказал старший политрук и вошёл в палатку.

Я на секунду задержался, заметив, как двое бойцов грузят в одну из «полуторок» деревянные ящики. Машина как раз стояла позади палатки. Похоже, что Рябовка вскоре будет оставлена представителями Третьего управления Народного Комиссариата Обороны.

Я вошёл в палатку следом за старшим политруком, отодвигая брезентовый полог на входе. Только сделал шаг во внутрь, как тут же мне в нос «ударил» уже иной запах. Это уже не тот аромат аэродрома, что был снаружи.

Внутри палатки было душновато и стоял стойкий запах табачного дыма. Также ощущался аромат сургуча и оружейной смазки. Дневной свет не пробивался внутрь. Поэтому на массивном деревянном столе горела керосиновая лампа «Летучая мышь», отбрасывая на брезентовые стены длинные тени.

Рядом с одним из столов стояли старший лейтенант и капитан. Каждый буквально «висел» на телефонных аппаратах УНА-И, разговаривая с различными абонентами.

— Вылетел с группой. Да. Я вас понял, но у нас все в воздухе. Нет, не можем дать прикрытие. Я… я… алло! Что за… связь, где⁈ — крикнул старший лейтенант, и в палатку проскользнул ещё один человек.

Тут же он стал смотреть провода и трубку индукторного телефона. Два командира только взглянули на меня, но тут же вернулись к своим делам.

— Что… да говори чётче! Понял, взлетели, — проговорил капитан, положив трубку аппарата модели УНА-Ф.

Совин не стал задерживаться на входе и направился в дальнюю часть палатки.

— Пойдём в моё помещение, — позвал меня за собой Совин.

Мы зашли за большую ширму, которая отгородила нас от остальных.

В углу стоял тяжёлый металлический ящик-сейф, выкрашенный в тёмно-зелёный цвет. Он был закрыт на большой замок. Рядом с ним стояли несколько деревянных ящиков с различными папками и документацией. Похоже, что вскоре оперуполномоченный полка уедет отсюда.

Слева от меня рядом с небольшим столиком стоял щуплый боец с петлицами ефрейтора на воротнике гимнастёрки. Он даже не повернулся в мою сторону, продолжая смотреть перед собой.

За его спиной на столе аккуратной стопкой лежали картонные папки с тесёмками.

Я остановился и стал ждать дальнейших указаний.

— Садись, Андрей Николаевич. В ногах правды нет, — сказал Совин и тяжело опустился на скрипнувший стул за своим столом.

Старший политрук показал мне на табуретку перед его столом, на которую я и присел. В этот момент заметил, что за спиной Совина стоят несколько ящиков, на которых лежала шинель с петлицами старшего политрука. Видимо, старший уполномоченный спит именно здесь.

Только мы сели на свои места, опустился на стул и ефрейтор. Сразу же он вернулся к своей работе, продолжив что-то писать в документах.

— Куришь? — спросил у меня Совин, придвинув помятую пачку папирос.

— Спасибо. Не курю.

— Так и запишем — отвергает продукт советской промышленности, — проговорил тихо старший политрук.

— Это не так. Просто веду здоровый образ жизни.

— Как хочешь. Здоровье твоё, — сказал старший политрук и вытащил из стопки документов небольшую папку.

Он быстро пролистал в ней документы и убрал в сторону, оставив перед собой чистый лист.

— Писарь у нас человек глухой, когда надо, так что не отвлекайся на него.

— Постараюсь, товарищ старший политрук.

— Не надо званий. Павел Васильевич я. Давай побыстрее закончим с тобой, чтобы не задерживать никого. Тебя уже все ждут.

Интересно знать, где меня ждут.

— Значит так, Андрей Николаевич. То, что ты живой и к своим вышел — это хорошо. Лётчики нам сейчас ох как нужны. Но у меня работа такая — всё подвергать сомнению. Поэтому рассказывай всё. Как именно ты потерял доверенную тебе государством боевую машину?

И начал я рассказывать. На помощь вновь пришла память моего предшественника. Рассказывал я всё в мельчайших подробностях. С момента взлёта по тревоге и до того, как мои ноги коснулись земли. Как шёл бой, кто нас атаковал. Даже вспомнил, как решился на таран.

Карту и пистолет немецкого пилота Совину уже отдал Руднев. Так что старший оперуполномоченный внимательно разглядывал эти вещи. Вальтер-ППК, правда, он сразу закинул в железный ящик.

Но особо его заинтересовал документ немецкого лётчика. Я его успел прочитать лишь мельком, а вот Совин рассматривал его долго.

— По существу заданных мне вопросов всё, Павел Васильевич.

Совин прищурился. Похоже, что не всё он от меня услышал. Он убрал в сторону зольдбух сбитого гауптмана и посмотрел мне прямо в глаза.

— Всё да не всё, Андрей Николаевич. То что ты мне сейчас рассказал, я уже знаю. Твои ведомые Булкин и Вихров рассказали мне тоже самое. Но с ними потом разберёмся.