Но что-то внутри, что-то от молодого Шереметьева, похоже, придерживалось другого мнения.
Глава 5
Я вышел из здания Лесотехнической академии. Обширный парк вокруг спокойно шумел, деревья зеленели, зенитная батарея осталась далеко справа — а я шёл к Политехнической улице, к станции Кушелевка.
Сейчас, в этой новой жизни я здесь никогда ещё не бывал. Центр города оставался привычен, он мало изменился, слава Богу — не рушили тут всё подряд, как в Москве. А вот окраины, тут всё стало иначе…
На Политехнической я узнал только здание геофиз обсерватории — а вокруг теснились совершенно деревенские домишки. Надо было сесть на трамвай и ехать на работу, но…
Я остановился. Политехническая улица, чуть дальше на север — площадь Мужества; сейчас, в 1941-ом, она ещё никак не называется, разве что в разговорах — Муринской.
А ещё дальше — моя альма матер, мой Политех…
И ноги сами понесли меня на противоположную сторону улицы — ибо к остановке как раз подходил трамвай, «девятка».
Почти пустой в это время дня; кондукторша строго на меня воззрилась, мол, молодой парень, что это он сейчас тут делает? Тунеядствует?
Вид у кондукторши был слово у Бабы-Яги, что с пристрастием допрашивает Иванушку — «дела пытаешь, али от дела лытаешь?»
И я сейчас как раз «лытал» от дела.
…Мы миновали хлебозавод; старые трёх-четырёхэтажные дома в устье 2-го Муринского и Старопарголовского проспектов; по левую руку начинался лесок, где уже стояло памятное даже и мне старый корпус Физико-технического института; а вот и знакомые до слёз серые классические стены — мой Политех!..
— Кольцо, граждане! Трамвай дальше не идёт! — неласково предупредила кондукторша.
Я вылез.
Да, ничего знакомого. Вокруг почти что лес густой, булыжная мостовая, фанерная будочка — да привычная ограда, что тянется вдоль парка.
Ничего нет. Ни станции метро, ни огромных новых зданий, только деревья шумят.
А главное здание Политеха — всё то же. Такое же, как я его помню.
И я невольно шагнул вперёд, мимо сердитой кондукторши, мимо будочки, мимо столба с табличками маршрутов, мимо, мимо — мимо лет, пространств и расстояний, туда, в восьмидесятые, когда я, юный, восторженный и наивный, впервые переступил этот порог.
Нет станции метро, но между корпусами вглубь институтской территории тянется всё та же дорожка, которой я ходил каждое утро осенью, зимою и весной, ну, кроме воскресений.
Здесь, в коридоре, на короткой переменке между лекциями, я наконец набрался храбрости, чтобы подойти к ней.
Руки мои меж тем уже открыли тяжёлую дверь, что вела в главное здание — лестница наверх, к аудиториям; лестница вниз, в подвал — где все и всяческие клубы с секциями вывешивали свои доски объявлений, где собирались туристы, «лесные, водны и горные», словно эльфы из сказок; где менялись снаряжением, искали соратников, организовывали «выходы» и «выезды»…
И я вдруг поймал себя на том, что негромко напеваю себе под нос ту самую «Бригантину», что мы пели хором — и которую начали петь ещё до войны.
Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза,
Во флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса…' [1]
У неё был красивый, сильный и низкий голос, и она отлично играла на гитаре. И мы замирали, сидя у костра, слушая, как она поёт — а я мог только мечтать, чтобы подойти и заговорить.
Ничего ещё нет, и дома её на углу Художников и Просвещения, дома, где ты поджидал её в подъезде, чтобы вместе пойти на занятия…
…Подвал Политеха — длиннейший коридор, протянувшийся через всё здание — был пуст. Я остановился перед участком стены — память не подводила, именно здесь висел стенд секции горного туризма, увешанный записками и записочками, на вырванных листках в клеточку…
Сейчас её ещё нет, она появится много, много позже…
Я повернулся и пошёл назад.
Прошлое не воротишь, и ту юность не проживёшь опять. И девушка, от которой ты не мог отвести глаз на занятиях (вместо того, чтобы писать конспект лекции) так и уйдёт в свою собственную жизнь, лишь улыбнувшись в ответ на робкие твои ухаживания.
'Вот и закончился круг,
Помни, надейся, скучай —
Снежные флаги разлук
Вывесил старый Домбай…' [2]
Но не думай о прошлом, его нет — а ты есть, совсем иной, чем тогда.
Иди обратно и не вспоминай своё настоящее имя. Оно умерло, там, в далёком будущем, что ещё не настало и долго ещё не настанет. Ты — Александр Шереметьев, и прожить должен так, чтобы всё это имело бы смысл.
Я вышел к остановке трамвая, почти ничего не видя вокруг.
'Как пела она, и вздымался огонь, и дружба была горяча,
И ты ведь не знал, и знать не хотел, тепла от другого плеча,
И виделось так, что путь прям и широк, от ветра не прячь глаза —
Но сдвинулись тучи, кривая тропа, и звёзды закрыла слеза…'
Довольно, хватит!
Сколько у тебя установок ещё не запущено, товарищ Шереметьев?
У кого немцы на Луге и оборона вот-вот будет прорвана?
Отставить лирику.
Когда я вернулся в институт и заглянул к Шаркову, Василий Иванович стоял у окна с телефонной трубкой в руке.
— Да поймите же вы, — говорил он с неожиданным для меня раздражением. — Не интересует меня этот ваш квартальный отчёт. Меня интересует, работает завод или нет…
Он замолчал, слушая ответ.
— Понятно… Спасибо… Нет, товарищ директор, не вообще когда-нибудь, а сейчас. Да понимаю я, что завод занят… Нет, опытная установка — тоже производство… Жду ответа официальной телефонограммой. А если нет — перенесём вопрос на заседание горисполкома. Вы этого хотите? Нет?.. Вот я тоже так думаю. Да, я понял. Жду. До свидания… — Шарков устало снял очки, потёр переносицу и только после этого заметил меня… — Вернулись, Александр Сергеевич?.. Ну, что там творится?
Я сел напротив.
— Строят, Василий Иванович. Строят активно, этого не отнимешь. Стараются.
Он едва заметно кивнул.
— Я так и думал. А дальше?
— А вот дальше хуже — монтаж идёт, всё аккуратно, по всем правилам. Но дрожжей там скоро не будет.
— Ничуть не удивлён, — проворчал Василий Иванович. — Они по-прежнему ведь свой идеал возводят, а не реальное производство, верно?
— Совершенно верно — всё штатным должно быть. Насос — определённой производительности, с определённого завода; сепаратор по спецзаказу, сушилка тоже особая. Трубки водомерные заказали, тоже ждут. И вообще, если чего-то нет — тоже просто ждут.
— Трубки водомерные⁈ Да мы им их сами в стеклодувной —
— Вот я так и сказал.
Шарков только головой покачал.
— В мирное время это называется правильной инженерной практикой, — продолжил я. — А сейчас каждый насос, который им «недопоставили», означает ещё неделю ожидания. Каждый вентиль, который тоже нужно как-то по-особому делать — ещё несколько дней. Потом, когда они всё наконец соберут — пусконаладка. Потом устранение замечаний. Потом опытные партии. Потом комиссия…
— … А потом придёт зима — негромко закончил за меня Шарков.
Я только кивнул — возразить на это было нечего.
— Я спрашивал, Василий Иванович, когда они, дескать, рассчитывают получить первые партии?
— И что ответили?
— Да ничего, в смысле — ничего определённого. Якобы «через три недели», но мы-то понимаем, что где три, там сейчас с их темпами и все шесть — то есть никогда; не в том смысле, что совсем никогда, просто не в тот момент, когда они более всего будут нужны городу.
