Микробиолог 2. Спасти Ленинград (СИ) - Перумов Ник

— Значит, остаёмся мы, — негромко сказал Шарков.

— Ну, уже не только «мы», Василий Иванович. К концу недели уже восемь установок работать будет, в том числе две крупных — на Микояна и на Василеостровском гидролизном. У нас, я считаю, третью пора строить. Все автоклавы должны работать, ни один не может простаивать.

У Василия Ивановича чуть дрогнули уголки губ.

— Мыслите, как настоящий производственник, Александр Сергеевич.

— Приходится, — улыбнулся я.

Шарков ещё несколько мгновений смотрел в окно, и неожиданно спросил:

— А знаете, что меня сейчас беспокоит больше всего?.. Ленинградский дрожжевой завод.

— А почему он должен нас беспокоить? — искренне удивился я. — Они свои пекарские дрожжи варят, в смысле наращивают, для хлебозаводов. Загружены полностью. Мы их оттого и не трогали, что там, как говорится, ноги не поставишь, да и скандалов не оберёшься — «вы нам культуры загрязните» или ещё чего.

— Вот я тоже так думал, — мрачно сказал Шарков. — Думал, что у нас в резерве отличное, налаженное производство, которое прекрасно знает специфику дрожжевых культур. Отработаем методику в первом приближении — и можно передавать. И именно поэтому не дёргал их ни одним письмом, — он сделал паузу, — а теперь второй день не могу добиться от них ничего вразумительного.

— Может быть, просто аврал? — предположил я. — Хлебозаводы наверняка требуют дрожжей всё больше.

— Нет, — покачал головой Василий Иванович. — Аврал — это когда отвечают, мол, запарка, некогда лясы точить. А не когда директора всё время на месте нет, главный инженер неизвестно где, секретарь тоже куда-то провалился…

— А кто ж тогда отвечает? — удивился я.

— Сторож, — раздражённо бросил Шарков. — Сторож, и так говорит, словно главную военную тайну охраняет. Мол, ничего не скажу, кто вы такой, не знаю, Шарковым Василием Ивановичем всякий шпиён назваться может…

Я невольно усмехнулся.

— А ведь он, пожалуй, прав. Война на дворе, всех призывают к бдительности. Человек, может, просто на проходной сидит, но при этом головой за завод отвечает. Ему проще дураком показаться, чем однажды лишнее брякнуть не тому человеку.

— Возможно… Но это не отменяет того, что сегодня же мы с вами поедем туда лично.

Я задумался — выходило и впрямь очень странно.

Предприятие, выпускавшее хлебопекарные дрожжи для всего Ленинграда, сейчас должно работать без передышки. Хлеб сейчас всем нужен, и городу, и фронту

— Думаете, что-то случилось там, Василий Иванович? Но ведь бомбёжек особых не было…

— Кто ж их разберёт, Александр Сергеевич. Но, когда начинаешь слишком часто слышать «не знаю», причина, как правило, не из приятных. А завод нам нужен, очень нужен, вот смотрите, — из ящика его стола появилась потрёпанная папка, передо мной легли несколько пожелтевших листов.

— Это ещё довоенные материалы. Вы гляньте, какая производительность, какой выход по прессованым дрожжам!.. Конечно, это не на наших опилках варёных, это на настоящей мелассе, но всё равно. Отличное оборудование, опытные кадры…

Я быстро пробежал глазами цифры — да, предприятие было серьёзное и совсем другого масштаба, чем наши опытные установки.

И там отвечает сторож? Очень странно.

…Трамвай остановился неподалёку от завода; мы в Василием Ивановичем шли вдоль Обводного канала.

— Вот он, красавец, — указал Шарков.

За невысокой кирпичной стеной тянулся длинный двухэтажный корпус с рядами одинаковых окон. За ним возвышалось главное производственное здание — тяжёлое, краснокирпичное, с высокими арочными окнами верхнего этажа. Справа поднимались сразу аж четыре трубы.

Предприятие выглядело солидным — не опытная установка, не полукустарная мастерская, а настоящий завод, способны выдать сотни, если не тысячи тонн продукции.

Я невольно замедлил шаг.

— Красиво построен…

— Очень грамотно, — кивнул Шарков. — Бывшая пивоварня купца Ивана Дурдина. И место удачное, Обводный под боком, по нему баржами таскали…

И тут мы оба замолчали, потому что оба разом заметили, что над трубами не поднимался дым, и пара видно тоже не было. Мы переглянулись — и быстрым шагом, почти бегом, добрались до ворот.

За воротами виднелся просторный двор, стояли несколько грузовиков, у стены свалены грудой какие-то мешки.

И всё бы ничего, вот только людей видно не было.

И полная тишина.

Большой завод молчал.

Ворота были заперты, и не просто заперты — а на огромный замок с тяжёлой цепью. Мы зашли в проходную — и там, к счастью, нашёлся тот самый сторож, что отвечал на телефонные звонки, в синей форменной гимнастёрке и при нагане.

— Вам кого? — не шибко приветливо осведомился он.

— Директор завода на месте? — спросил Шарков.

Сторож внимательно оглядел нас с ног до головы весьма подозрительным взглядом.

— А вы кто такие будете?

Шарков достал удостоверение.

Старик долго изучал документ, затем поднял глаза.

— Из института, значит…

— Да, да, — нетерпеливо сказал Шарков. — Это я вам названивал.

— По дрожжам? — словно не услышал сторож.

— Именно по дрожжам!.. Товарищ, объясните, что тут происходит? Где директор, где главные инженер с технологом?

Сторож ещё немного помолчал, по-прежнему не сводя с нас пристального взгляда.

— Опоздали вы, товарищ Шарков.

— В каком смысле — опоздали? — Василий Иванович даже растерялся слегка.

— Нету начальства, — старик тяжело вздохнул.

— А где же оно? И когда будет?

— Не могу знать, — отвернулся сторож. — В главк обращайтесь, иль к начальнику охраны. А мне никому ничего говорить не велено.

— Так производство же простаивает, — сказал я резко. — Отсюда видно. Почему?

— А вы, товарищ, вопросики свои не мне задавайте, — отрезал сторож. — Сказано вам уже — в главк звоните.

— Подождите… То есть завод сейчас не работает?

Сторож не ответил, но молчал он при этом донельзя красноречиво.

— Законсервировали, — сказал я. — Явно законсервировали.

— Был такой приказ. — буркнул вдруг старик.

— Когда? — вырвалось у Шаркова.

— Извиняй, товарищ, а только хватит тут с меня допрос снимать, — рассердился сторож.

Мы с Василием Ивановичем переглянулись — да, правильно, добиваться чего-то от этого старика смысла нет. Завод остановлен, это ясно.

И никто — ни институт, ни горисполком, ни даже люди, которые в спешке по всему Ленинграду собирали оборудование для новых производств — не знал, что крупнейший дрожжевой завод города перестал работать.

С толку ещё сбивало то, что хлеб продолжали печь — значит, хлебозаводы уже перешли на собственные закваски.

— То есть централизованного производства больше нет… — Шарков поднял взгляд на пустые корпуса.

Я тоже глянул сквозь стеклянную дверь проходной во двор — если людей вывезли, это ещё не означало, что вывезли всё.

Должны были остаться и паровые котлы, и бродильные чаны, и сепараторы, не говоря уж о всяких насосах, компрессорах, трубах, арматуре и вентилях.

Огромное богатство.

— Послушайте, — обратился вдруг Шарков к сторожу. — Можно хотя бы пройти и посмотреть? Нам ничего чужого не нужно. Но если часть оборудования осталась… Это очень важно, товарищ!..

Старик даже не дал договорить.

— Нельзя!..

— Мы из Института гидролиза, — упирался Василий Иванович. — Удостоверения наши вы уже проверили!..

— Не пущу, — решительно заявил старик. — Мне, товарищ, завод охранять велено. Пока письменного распоряжения не будет — никого не пущу. Хоть из института, хоть из главка, хоть сам товарищ Жданов без бумаги явится…

До института мы добрались молча; едва поднявшись в кабинет Василий Иванович кивнул мне — мол, останьтесь — и, как говорили у нас, «сел на телефон».

Главк ответил далеко не сразу.

Сначала на внутреннем коммутаторе долго искали нужный номер, потом оказалось, что отсутствует начальник нужного отдела, потом нас ещё несколько раз переключали туда-сюда, пока в трубке наконец не послышался усталый мужской голос.