Он вмиг ответил:
– Фордзон.
– Кто это?
– Кто?
– Ты что, дурак? Отвечай. Здесь я спрашиваю.
– Так это… Есть тут такой. Жиган такой лихой.
– Какую задачу поставил?
– Чего?
Нетрудно понять, что мой собеседник не отличался способностями к логике и риторике. Тем не менее, с помощью угроз и наводящих вопросов мне удалось кое‑что из него вытянуть.
Пока этот диалог длился, лежащий более или менее сумел оправиться, перевернулся, встал на четвереньки, начал подниматься…
Я отшагнул к нему и жестко зарядил коленом в лоб. Его кинуло на пожухлую траву, где он и растянулся в отключке. По моим прикидкам – на пару минут.
– Продолжим, – я вернулся ко второму, стоящему чуть ли не по стойке «смирно». – Значит, ты говоришь…
Резюме беседы было таково.
Фордзон – местный блатной или приблатненный – приказал двум приятелям, Митяю (отдыхающий на траве) и Эдику (докладчик) «припугнуть фраера».
– Перо только ему покажете – он тут же запомоится, – уверял этот мастер прогнозов.
Само собой, Эдик и Митяй не дали себе труда хоть как‑то поразмыслить над его словами. Сказали им, что мужик перепугается до сумерек в башке – ну, значит, так и есть.
Далее, Фордзон показал им меня издали. На улице. А дальше – дело техники. Они поджидали меня на улице, курили. Увидав, поспешили занять позицию в подъезде. Разумеется, план нападения также разработал Фордзон, мозговой центр данной движухи, а у исполнителей не хватило ума даже выбросить окурок, спешно докуривали уже в засаде…
– Ладно, с этим разобрались, – сказал я. – А потом что? Зачем вообще это все затеяли? Смысл?
– Не знаю, – честно ответил Эдик. – Вроде Митяй должен был сказать тебе: не лезь не в свое дело. Понял? Это с тобой, с фраерком, по‑хорошему говорят. А потом будет по‑плохому. Вроде и все.
– Ясно, – я посмотрел на Митяя, начавшего шевелиться, но до адекватного состояния ему было еще далеко. – Ну и что теперь ты своему Фордзону скажешь?
– Я? Да ничего. Это пусть Митяй. Он у нас за старшего.
– М‑да, – сказал я. – Простота хуже воровства.
– Чего?
– Ничего. Не с тобой говорю. С собой. Но и тебе скажу: передай Фордзону, чтобы тоже не лез не в свое дело. Понял?
– Ага.
– Что дела у меня не с ним, а с другим. Вот с другим и буду говорить. А он мне не по уровню. Все запомнил?
– Ага.
– Повтори.
Он повторил коряво, запинаясь, но в целом верно.
– Свободен, – кратко бросил я. – Этому помоги, – кивнул я на Митяя, который к этому моменту даже сумел сесть. Правда, имел вид человека, упавшего с другой планеты и теперь не понимающего, где он, кто он, что вообще вокруг такое.
Я поднялся к себе. В квартире царил умопомрачительный духан – постного масла и сала, раскаленных на огне. Тут же обнаружился источник амбре: из кухни вышел Коля, держа аппетитно шкворчащую сковороду с картошкой.
– Здорово, – приветствовал он.
– Привет. Слушай, Коля, отлично, что тебя встретил. Зайдешь ко мне? Есть разговор. На пару минут.
– На две минуты, это можно. Погоди, сейчас жратву домой занесу.
Я кинул беглый взгляд на дверь Нины. Света за ней не было. И тишина. Похоже, нет дома.
Коля зашел ко мне тотчас же. Я жестом пригласил его присесть.
– Слушай. Ты среди местных лихих ребят знаешь такого Фордзона?
– А то! Его тут все знают. А он тебе зачем?
– Да незачем, но просто интересно. Слышу случайно разговоры – показалось: фигура! Серьезный деятель. Так?
– Это да.
– Расскажи поподробнее.
Он рассказал, что у здешнего «великого и ужасного» Кучера трое ближайших подручных: Кашалот, Гена Момент и вот этот Фордзон. Погоняло получил за жесткий напор в делах. За «наезды» на оппонентов. Это он умел.
– Ты это… – нерешительно сказал Коля. – Не знаю, что у тебя на уме, но я бы с этой кодлой связываться не стал. Но смотри сам. А если что, имей в виду: у Нинки как раз с этим Фордзоном вроде было. Правда, говорят, недолго, поставил он ей шлагбаум. Теперь и знать не хочет. Есть, говорят, у него такая шмара, что закачаешься. Говорят, как на улицу выходит, так солнце гаснет, за тучи прячется.
– Ничего себе, – я искренне удивился, не ожидая от соседа столь богатых выражений. – Это кто ж так говорит?
– Да есть тут один такой, – Николай рассмеялся. – Чудак‑человек. Поэт, что ли. Писатель ли какой.
– Еще интереснее, – оживился я. – Ну‑ка расскажи поподробнее.
– Да у меня счас картошка остынет…
– Так ты себе положи в тарелку и приходи.
– Точно!
Разговор Николая раззадорил. Он слетал за картошкой, и с аппетитом накинувшись на нее, пустился рассказывать.
Живет неподалеку такая районная легенда. Вроде бы в самом деле был поэт, чуть ли не с Есениным знался, с Маяковским, с Пастернаком. Ну, потом как‑то жизнь свихнулась, загремела под откос. Запил, опустился. Теперь вот вроде местного юродивого. На что живет – непонятно. Бродит по окрестностям, часто трется на рынке. Иной раз говорит пышно и смешно, народ ржет. Вот и про эту «шмару» заговорил восторженно.
– Женская, говорит, красота – это отблеск божественного света в мире! Чудо, говорит, которое нам дано созерцать… Еще говорил, да разве ж все такое запомнишь. Ну, а это я запомнил, – поведал Коля.
Мы еще немного поболтали, он умял всю картошку и отбыл к себе, а я с удовольствием протянулся на кровати и стал думать.
Прежде всего: информация докатилась либо до Кучера, либо до его приближенных. И меня решили прощупать. Конечно, двух придурков подставили под убой – решили проверить, а что этот Соколов представляет из себя. Может, вовсе чепушила с Нижнего Тагила. Проверили. Теперь, надо полагать, базары пойдут посерьезнее.
Чего мне ждать от Кучера?
Пока и сам не знаю. Для начала я должен убедить его в том, что могу быть полезен. Тогда посмотрим…
Между прочим: не успел Осипов вспомнить Есенина, как слышу я о нем же от Коли. Случайность? Нет. Я не верю в такие случайности. Это своего рода подсказка от Вселенной. Как стрелочка в игре в «казаки‑разбойники»: иди туда. И кто эта мамзель, затмевающая Солнце? Вот интересно, черт возьми… Но ладно! Ставим пока галочку.
А теперь главное.
Достаточно веская версия: упомянутые Осиповым «шеф» и «связной» – это соответственно, убийца из октября 41‑го и Костя. Возможно, последний – один из двух, тогда сопровождавших «шефа». Если так, значит, «шеф» сотрудник германской разведки, сумевший проникнуть в достаточно высокие сферы нашей власти. И по сей день он затаился где‑то там. Только Германии‑то больше нет. В прямом смысле – не существует такого государства. И чем же занимается ее бывший агент?
Ответ как будто очевиден: работает на американцев. Но тут есть загвоздки.
Любые враждебные контакты наших граждан с американцами, англичанами являются предметом пристальнейшего внимания МГБ. Телефоны посольств на строжайшей прослушке. Всякие выходы в эфир, в том числе радиолюбителей – с этим, конечно, потруднее, Но и это контролируется по максимуму. А главное, если наш «мистер Игрек» обитатель солидных кабинетов и коридоров, то он‑то точно незамеченным не останется. За время войны опыт и техника наших спецслужб выросли неизмеримо. Если раньше агенты Абвера еще могли находит щелочки, если сейчас в том же Пскове у группы Маслова‑Щетинина‑Суркова еще какие‑то шансы имелись (другое дело, что мы не дали изменникам этих шансов), то в Москве это практически нереально. Здесь все перекрыто.
Ну и тогда какой же смысл в создании этих разбойных банд, если это не работает на главную цель?
Вот! Четкая постановка вопроса выводит на правильный ответ.
Он пришел ко мне так, что я аж вскочил с кровати.
Как же раньше не понял⁈
Если действия не работают на цель, значит, у нас ошибка в рассуждениях. Либо действия не те, либо цель не та. Но действия мы видим – вот они, в них нет сомнений. Значит, мы неверно видим цель. Игрек не работает ни на чью разведку.
Он работает на себя.
