— Чем лечить будем?
— Молитвой, — голос прозвучал устало. — Или чудом.
Я сидел, смотрел на недоеденную картошку. Мысли крутились вокруг одного: мир «Пятёрочки». Тот, где я нашёл консервы, сигареты, батарейки. Там были магазины. Аптеки. Лекарства. Много. Всё, что нужно. Не разграблено, не тронуто. Только радиация.
Я вспомнил, как зашкаливал дозиметр. Как меня, при всем моем иммунитете штормило, и как я пил таблетки чтобы снять последствия. А обычные люди? Если привезти лекарства оттуда, они будут радиоактивными. Можно ли их использовать? Или они убьют быстрее, чем вылечат?
Я поднял голову. За перегородкой стихли. Аня сидела напротив, смотрела на меня.
— Что? — спросила она.
— Думаю, — ответил я.
В этот момент дверь открылась. Вошёл доктор. Пожилой, лет под шестьдесят, в замызганном халате, с усталым лицом. Я знал его — Иван Петрович, хирург из последних «переселенцев».
— Аня, у вас есть… — начал он, увидел нас, остановился. — Простите, не помешал?
— Садитесь, Иван Петрович, — сказала Аня, пододвигая стул. — Конечно не помешаете.
Он сел, выдохнул тяжело. Видно было, что человек устал до предела, но держится.
— У меня вопрос, — сказал я. — Вы как врач, может, подскажете.
— Слушаю, — он повернулся ко мне.
— Если принести из зараженного радиацией мира лекарства, можно ли их использовать?
Иван Петрович помолчал. Потом спросил:
— Насколько сильная радиация?
— Раз в сто выше нормы.
Он кивнул, почесал подбородок.
— Абсолютно точно что лекарства, которые хранились в такой среде, сами становятся источником излучения. Флаконы, ампулы, упаковка — всё впитывает. Если ввести такой препарат человеку, он получит не только лекарство, но и дозу радиации. Вопрос в том, насколько это критично.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Если человек уже облучён, если он умирает от лучевой болезни — дополнительная доза может его добить. Если он здоров, но нуждается в лечении, — тут сложнее. Некоторые препараты, например, антибиотики, в жидкой форме могли испортиться, стать токсичными. Но если это таблетки в герметичной упаковке, если упаковка не повреждена, шанс, что они сохранили свои свойства, есть. Но риск остаётся. Всегда.
— А как проверить? — спросил я.
— Лабораторно. Но у нас нет такой лаборатории. Нет реактивов, нет оборудования. Мы можем только пробовать.
— На ком?
Он посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжёлый, серьезный.
— На ком-то, кому терять нечего. Или на себе.
Я кивнул. Понял.
— Но если препараты не в жидкой форме, — продолжил он, — если это таблетки, мази, порошки в герметичной упаковке, если упаковка не нарушена, можно попробовать их обработать. Протирка спиртом, выдержка на воздухе. Часть радиации уйдёт, хоть и не вся. Идеального решения нет.
Он встал, потянулся.
— Я бы сказал, что риск оправдан, если альтернатива — смерть. А у нас альтернатива именно такая. Если мы не найдём лекарства, люди будут умирать от ран, от инфекций, от того, что нечем перевязать. Спирт на исходе, бинты кончаются. Антибиотиков нет. Я сегодня ампутировал парню ногу. Чем? Ножовкой по металлу. Анестезии не было. Он орал так, что стёкла дрожали. Если бы у нас были обезболивающие… — он махнул рукой. — Я не знаю, насколько это реально, но если есть шанс привезти хотя бы зараженные лекарства — надо пробовать.
Он вышел. Мы остались сидеть молча. Аня смотрела на меня, Олег — в стену.
— Поехали. — сказал я Олегу, поднялся, взял кейс, и вышел на крыльцо. Он за мной.
— Будешь? — Олег протянул помятую пачку.
— Давай. — взял я сигарету, и не закуривая, сел за руль.
Олег занял место рядом, доставая из кармана зажигалку.
— Хочешь попробовать? — прикурив, спросил он, протягивая огонек мне.
— Ну а что еще делать? — затянулся я и завел двигатель.
— Вместе пойдем? — спросил он.
— Пока нет, — сказал я, выкручивая руль, — пока твоя задача за генератором следить, за бензином.
Олег кивнул.
— Долго?
— Не думаю. Гляну сначала одним глазком и вернусь.
Мы выехали за периметр. Я свернул с дороги, спустился в ложбину. Здесь нас не было видно ни со станицы, ни с дороги. Только степь, кусты чилиги да серое небо.
Я заглушил мотор, вылез. Олег — следом.
— Смотри, — сказал я, доставая прибор. — Запомни, как подключать.
Он подошёл ближе, смотрел внимательно. Я показал, куда вставлять кабель, какой тумблер включать, как выбирать частоту.
— Если я не вернусь, — сказал я, — ты должен уметь открыть портал сам. Генератор заправь, вот канистры.
Он кивнул, ничего не сказал.
Генератор затарахтел, прибор загудел, экран засветился.
Девять пиков. Я переключил на режим частот. Нашёл тот, что соответствовал миру «Пятёрочки». Нажал «Set». Прибор загудел громче, экран мигнул. Марево не открылось. Я подождал. Ничего. Попробовал ещё раз. Тот же результат.
— Не работает, — констатировал Олег.
— Вижу.
Я смотрел на экран, пытаясь понять, в чём дело. В углу дисплея стрелки не было. Вообще никакой. Я выбрал другой мир. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой. Ничего.
Оставался один. Мир ротмистра. Тот, откуда пришли танки генерала Тарасова. Я выбрал его, нажал «Set».
Прибор загудел. И в углу дисплея загорелась стрелка. Маленькая, едва заметная, но она была. Она указывала направление. Туда, откуда пришли танки.
Я посмотрел на Олега.
— Поехали.
Мы сели в пикап, я на пассажирское с прибором, он завёл мотор. Стрелка на экране прибора дрожала, но не гасла. Мы ехали, сверяясь с ней. Дорога становилась хуже, кусты чилиги цеплялись за борта.
Через несколько километров стрелка дёрнулась, замерла и начала мигать. Олег остановил пикап.
— Здесь, — сказал я.
Мы вылезли. Место было необычное. Ложбина, поросшая сухой травой, но вокруг — следы. Глубокие колеи от гусениц, раздавленная земля, воронки от взрывов. Здесь прошла тяжёлая техника. Много техники. Я узнал это место. Здесь выходили танки генерала Тарасова. Здесь они появились из портала, чтобы ударить в тыл немцам.
Я нажал «Set».
Марево открылось сразу. Не как в прошлый раз, когда оно формировалось медленно, неохотно. Видимо здесь, где прошли танки, где ткань реальности была порвана, дыра открывалась легко. Плотное, серое, с пепельным оттенком. За ним угадывался мёртвый, холодный свет. Снег.
— Жди здесь, — сказал я Олегу, взял автомат, рюкзак, в котором лежал НЗ, и всякое необходимое. Шагнул в марево.
Переход был долгим, тягучим. Секунду я ещё видел степь, Олега, пикап. Потом всё исчезло, и я оказался в другом мире.
Тишина. Воздух холодный, сухой. Я огляделся.
Пусто. Ровная, серая равнина, уходящая к горизонту. Ни деревьев, ни кустов, ни домов. Ничего. Только земля, покрытая мелкой, серой пылью, и небо, тяжёлое, свинцовое. Я достал дозиметр — стрелка зашкалила. 4.2. Здесь было ещё хуже, чем в «Пятёрочке».
Ротмистр говорил, что вокруг нет ни городов, ни цивилизации. Только степь, сотни километров пустоты.
Я прошёл немного вперёд. Под ногами хрустел пепел. Ветер поднимал серую пыль, она оседала на одежду, на лицо, на оружие. Ни следа жизни. Ни крыс, ни птиц, ни даже насекомых. Мёртвый мир. Смотреть не на что. Искать — нечего. Лекарств здесь точно нет.
Я повернулся и пошёл обратно.
Портал, всё такой же дрожащий, висел там же. Марево стало почти прозрачным, сквозь него уже проступали очертания степи: серое небо, сухая трава, тёплый воздух, которым тянуло в лицо. Края портала подрагивали, будто готовясь схлопнуться, но держались.
Я шагнул в марево.
Переход был долгим, тягучим. Ощущение падения, давление. А потом — тишина.
Я стоял в степи. Генератор тарахтел, прибор на капоте пикапа мигал зелёным. Олег стоял у рядом, прислонившись к кабине, курил. Увидел меня, кинул окурок в траву, затушил ногой.
— Ну? — спросил он.
— Пусто, — ответил я.
— Что теперь? — спросил он.
