Киноманьяк. Дилогия (СИ) - Выборнов Наиль Эдуардович

Минуту назад я знал ответы на эти вопросы, разгадка таилась во сне, но стоило мне проснуться, и точное, абсолютное знание прошлой жизни растворилось, словно пустынный мираж. Ничего не осталось.

Я снова в Нью-Йорке. Точнее, я по-прежнему здесь. И мне ужасно хотелось в туалет.

На кухне плескалась вода: Кристофер мыл свои горы посуды. Тихо, почти незаметно работало радио, стоявшее на полке прямо перед его носом.

Я посмотрел на настенные часы. Пришлось протереть глаза, чтобы разглядеть цифры. Шесть утра. Я спал всего ничего. Присев на край дивана, тут же ухватился руками за голову, пронзенную мигренью. Заметив движение, Кристофер скрутил звук на радио и накинул на него полотенце. Я сделал вид, что ничего не заметил.

Пахло свежеприготовленным кофе. И нет, мне это не казалось. Крис точно готовил и пил его, пока я спал.

— Доброе утро, брат, — поприветствовал он.

— Привет, — хрипло сказал я и уткнулся в свои ладони. Меня клонило обратно в сон, но сила неизвестной мне привычки заставила подняться на ноги, словно под гипнозом. — Сделаешь мне тоже кофе?

— Что? — Крис усмехнулся. — Это какая-то проверка? Откуда у меня кофе? Нам нельзя принимать дурманящие вещества.

— Вот как? Очень жаль. От кофе я бы не отказался. И музыку слушать нельзя?

— Нельзя.

— И ты не слушаешь?

— Нет, никогда, — Кристофер шагнул чуть в сторону, прикрыв своим телом полку, на которой стоял радиоприемник, скрытый под кухонным полотенцем.

— Да, Крис, ну ты просто кремень. Настоящий аскет. И как же ты тогда бодришься по утрам?

— Зарядкой.

— Просто потрясающе. Я ухожу в туалет.

Я встал на ноги и шаткой походкой побрел в уборную. Сделав дело, я посмотрел на свое отражение в мутном зеркале. Попробовал вытереть его ладонью, думал, что поверхность стекла покрылась влагой, но нет — оно просто мутное.

Провел ладонью по подбородку, и подушечки пальцев чуть не порезались о щетину. Изо рта пахло. У меня нет ни бритвы, ни зубной щетки. Возможно, оно и к лучшему. Следить за гигиеной в настолько гиблом месте решительно невозможно. Не знаю, как у Кристофера это получалось — он выглядел вполне опрятно.

Когда я вышел наружу, Крис выполнял некий утренний ритуал. Посреди комнаты стояла гладильная доска, на ней лежала его рубашка, настолько белая, что она казалась мне слегка сияющей. Мормон проводил по рубашке утюгом, а затем — прямо с утюгом в руке — приседал два раза. Встав, он проглаживал следующую вмятину, и вновь приседал. Одет он был во что-то типа белой пижамы с футболкой и шортами.

— Занимаешься? — спросил я.

— О да! О да…

Чтобы сойти за своего, я выполнил небольшую зарядку, размяв мышцы шеи и рук. Подошел к турнику, потер руки и запрыгнул на него, ухватившись прямым хватом. Подтянулся раз — легко. Попробовал еще раз, и еще. Тяжесть от подтягиваний я ощутил только к двадцатому разу. На двадцать пятом я замер в верхнем положении. А потом просто повис на руках, наслаждаясь приятным биением сердца. Оно завелось получше любой чашки кофе.

— Отец Небесный наделил тебя недюжинной силой, брат мой! — отреагировал Крис. Он застегивал свою рубашку поверх пижамы. — Наверное, и мне стоило перед миссией пойти в армию. Я заметил, что твоим словам внемлют охотнее. Думаю, дело в силе. А ведь пророки тоже прибегали к ней, когда язычники не слушали разумных доводов… Помнишь эти строчки? «И Я, Господь, буду сражаться за них, и за их детей, и за детей их детей, пока они не отомстят своим врагам до третьего и четвёртого поколения»…

Я обошел Кристофера, который продолжал свою тираду (я быстро потерял нить повествования) и встал у окна. Снаружи разгорался рассвет. Улицы наполнились пурпурным соком зари. В свете нового дня даже настолько депрессивное место, казалось, обретает любовь и надежду.

— … «Вот, это образец для всех народов, речет Господь Бог ваш, для оправдания передо Мной», — декламировал мормон по памяти.

— Слушай, Кристофер, а напомни мне, зачем мы так рано встали? — резко перебил я мормона, добавив в голос нотку иронии, чтобы вопрос звучал риторически.

— Чтобы посвятить себя служению! — радостно отрапортовал Кристофер.

— Так держать! — с такой же радостью ответил я и показал ему большой палец, поднятый над крепко сжатым кулаком. Вот только я не знал, о каком служении идет речь и что вообще надо делать. — Кстати, я решил, что мне нужно вернуться в прежнюю квартиру и изучить ее получше. Вдруг я найду деньг… — я осекся, — я хотел сказать, там осталось много наших священных книг, а книги нам очень пригодятся… в этом нашем служении.

— Отличная идея! Просто замечательная. Позволь мне приготовить завтрак.

— И потом мы пойдем?

— Нет, что ты. Потом нам нужно проверить знания друг у друга.

— Обязательно. А пока я приготовлю нам завтрак.

Я продолжил любоваться видом. Дороги наполнялись желтыми машинами такси, а тротуары — разноцветными пешеходами. С такой высоты они казались игрушечными человечками.

В углу, между двумя узкими окнами, стояло напольное зеркало. Я взглянул на нового себя. Джошуа был коротко и строго стриженным брюнетом с карими глазами. Волевой подбородок, крепкий лоб, четко выраженные скулы. Нос был немного вздернутой формы, но кончик смотрел прямо, не раскрывая ноздри. Тонкая верхняя губа и пухлая нижняя.

В целом, его лицо казалось с одной стороны тяжелым, но с другой — притягательным. С такой внешностью можно играть как в боевиках, так и в мелодрамах.

Я сразу же подумал, как оно выглядело бы на кинопленке. Именно природа определяет, станет человек актером или же нет. От врожденных данных зависело, будут ли у тебя роли первого или же второго плана, будешь ли ты естественно смотреться на экране.

И по моим внутренним ощущениям, это лицо точно подходило на роль первого плана.

Я прищурился, пытаясь спародировать безымянного стрелка из «Хорошего, плохого злого», а затем загадочно улыбнулся, изображая героя-романтика. На момент мне вспомнился фильм «Без лица» с Кейджем и Траволтой. Забавно, ведь я попал в схожий сюжет — смотрел на мир за маской чужой физиономии. Вопрос лишь в том, вернут ли мне мое лицо обратно… И хочу ли я этого?

Мне потребуется немало времени, наверное, чтобы привыкнуть к новой внешности. Если я вообще смогу к ней привыкнуть. Хотя, к чему привыкать? Я все равно не помню своего настоящего лица.

Я похлопал ладонями по лицу, тактильно ощутив новую кожу. Постучал зубами, потрогал уши. А что под одеждой? Я снял майку, обнажив торс, и закинул ее на зеркало. Тело оказалось мускулистым — более крепким, чем я думал. Грудь колесом, выпуклые мышцы на волосатых руках. Пресса с кубиками, конечно, нет, но и без них физическая форма неплохая. Это хорошо — не придется убиваться в зале ради ролей в боевиках. Если, конечно, я все-таки смогу пробиться наверх.

Кристофер снял с плиты какую-то банку, обернутую полотенцем, развернулся — и замер, увидев меня. Его рот приоткрылся, руки ослабли, и он чуть не выронил завтрак. К счастью, он вовремя пришел в себя и поставил блюдо на крохотный круглый стол.

— Джошуа, у тебя и пододежника не осталось⁈

Пододежник? О чем он? Может, он говорил про нижнее белье?

— Ну почему, трусы, майка — все на месте. Правда, это последнее, что у меня осталось.

— Нет, я говорю о твоей храмовой одежде! Символ святого священства!

— Ах, ты об этом… — начал было я, совершенно без понятия, что на это ответить. Никогда в жизни не слышал ни о чем таком. — В общем, у меня ничего не осталось, как видишь. Самые обыкновенные трусы. Ни разу не ритуальные.

— Очень плохо… — Кристофер торопливо вертел головой по сторонам, как будто бы пытаясь найти мой «пододежник». В этот момент я обратил внимание, что у нас с ним идентичные прически с пробором, только цвет волос отличался. — Ох, что же нам делать?..

— Это такая проблема?

— Конечно! Это же символ твоей причастности к нашей церкви святых последних дней! Это символ чистоты, символ скромности, это твоя броня от искушений…