"Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - "Аргус"

Надя поставила на стол чашки с чаем: передо мной и перед дедом Женей. Принесла чашку и для себя. Уселась за стол, звякнула крышкой сахарницы.

Я пристально посмотрел на деда и сказал:

— Ну? Рассказывай. Что сказали врачи?

Дед Женя усмехнулся, покачал головой — его волосы заблестели, подобно праздничной мишуре.

— Всё, — сказал дед. — Не вылечить меня.

Дед замолчал, сыпанул в чашку сахар, застучал по краям чашки ложкой.

Надя замерла, посмотрел деду Жене в лицо.

Я приподнял брови и спросил:

— Что значит: всё? Какой диагноз поставили? Что конкретно сказали?

Дед Женя вздохнул — табурет под ним тоскливо скрипнул.

— Так и сказали, Санёк. Не вылечить. Главный московский академик мне заявил: «Всё, Евгений Викторович, приплыли. Не сделаешь ты больше детей. Как ни старайся. Старый ты стал. Не ре… не ре-про-дуктивный».

— В каком смысле? — сказал я.

Надина рука замерла в воздухе — не дотянулась ложкой до сахарницы.

Дед Женя посмотрел мне в глаза.

— Так… в прямом. Не настрогаю я больше детишек. Всё. Приплыли, как сказал доктор. Ваша очередь, Санёк, продолжать род Медведевых. Я больше для этого не гожусь. Старый стал и не ре…продуктивный.

Дед снова застучал ложкой по чашке.

Мне показалось: его глаза хитро блеснули.

— Сердце-то здесь причём? — спросил я.

— Сердце? — повторил Евгений Викторович. — Сердце здесь ни при чём. Я же говорю: старость. Ты-то, Санёк, небось, в свои семьдесят с хвостом ещё детишек на стороне клепал. А я вот… всё, отстрелялся. Не репродуктивный. Академик сказал, что могу теперь не осторожничать… если чего. Но на это «чего» пока ещё способен. Только сработаю вхолостую. Вот так вот, ничего не поделаешь.

Дед Женя развёл руками.

Ветер с улицы снова навалился на окно — деревянная рама чуть слышно застонала.

— С сердцем-то что? — сказал я.

Евгений Викторович пожал плечами.

— А что с ним станется? Работает сердце, Санёк. Московские врачи и так, и сяк его проверили. Рубец на стенке небольшой нашли. Аритмию заметили. Но в целом, сказали: сердце у меня для шестидесятишестилетнего мужика работает вполне прилично. Чай, не молодой уже — да ты и сам, Санёк, знаешь, каково это. Но существенных проблем с сердцем не нашли. И так, и эдак меня изучали. Слушали, смотрели, простукивали. Одной только крови на анализы я им чуть ли не ведро отдал.

Дед Женя покачал головой.

— За давлением сказали следить, — сообщил он, — таблетки выписали, три вида. Велели поменьше курить, хоть я вообще не курю. Водку пить запретили — только по праздникам и то: чуть-чуть. Витаминчики посоветовали кушать и гулять на свежем воздухе. Мазь от ревматизма прописали, чтобы мои старые шарниры не скрипели. Даже пломбы в зубах обновили, чего я никак не ожидал. Видел бы ты, Санёк, какие симпатичные медсестрички за мной ухаживали. Мне бы твои годы… нынешние.

Дед Женя вздохнул, усмехнулся.

Я нахмурился и спросил:

— Что теперь?

— Колени мазать буду, таблетки пить, морковку кушать, — ответил Евгений Викторович.

— А что делать с сердцем?

— Сердце велели беречь. Гимнастикой нагружать и прогулками. В санаторий следующим летом поеду… в «Переделкино». Ромку с собой возьму — академик пообещал. Если доживу, конечно.

— Доживёте, Евгений Викторович, — сказала Надя.

Она сделала глоток из чашки. Дед Женя улыбнулся.

— Теперь-то… — произнёс он, — нужно: на правнуков хочу взглянуть, понянчиться.

Я заметил, что у Нади на щеках вспыхнул румянец. Увидел, что Надя опустила глаза, будто засмущалась. Постучал по своей чашке ногтем указательного пальца.

Спросил:

— Какое ещё следующее лето, дед? О чём ты говоришь? Ты Ромкин рисунок видел? Твой портрет с датой. Если мне не веришь.

Евгений Викторович вздохнул. Посмотрел на меня теперь уже без ироничного блеска в глазах. Положил ложку на блюдце.

— Верю, Санёк, — сказал он. — И тебе, и Роме. Да только всё нормально у меня сейчас с сердцем. Сам убедишься. Я кучу бумажек из Москвы привёз: справки, выписки… — полистаешь. С врачами поговорил. Даже с тем академиком. Он сказал, что человеческое сердце ещё не полностью изучено нашей наукой. Бывает, что оно ломается… вроде бы без причины.

Дед Женя покачал головой.

— Он мне о нескольких таких случаях рассказал. Когда сердце отказывало внезапно — у молодых, у здоровых. Куда уж мне, старику.

Евгений Викторович усмехнулся.

— Но ты, Санёк, не переживай, — добавил он. — Я и гимнастику вместе с вами начну делать, и на прогулки пойду. Обещаю. Ты мне лучше вот что скажи. Что там…

Дед Женя взглянул на Надю.

— … С другим Ромкиным рисунком? Какое число сегодня, ты помнишь?

— Сегодня седьмое октября, Евгений Викторович, — произнесла Надя. — Уже. Четыре дня осталось.

Дед Женя озадаченно хмыкнул.

— Вот оно как, — сказал он.

— Фотокопию своего портрета вчера передал майору Иванову, — сообщил я. — Надя её тоже увидела. Так получилось.

— Хм.

Дед Женя сделал глоток чая — будто взял паузу для обдумывания моих слов. Чашка в его руке выглядела крохотной: не чайной — кофейной. По шоссе за окном продребезжал троллейбус — мазнул светом фар по деревьям.

— Ну и правильно, — сказал дед Женя. — Что решили? Как поступим?

Он звякнул чашкой о блюдце.

— Пока ничего не решили, дед. Как Надя сказала, к понедельнику точно во всём разберутся — те, кто умеет это делать.

— Обязательно разберутся, Евгений Викторович.

— Но это ещё не всё, дед. Ромка вчера нам подбросил ещё один сюрприз. Новый рисунок. Портрет. Её.

Я указал на Надю.

Дед Женя расправил плечи, нахмурил брови.

— Та-ак, — протянул он. — Когда?

— Одиннадцатого, — сказала Надя.

Дед Женя вновь пошевелил бровями.

— Даже так? Олег Павлович…

— Завтра ему расскажу, — пообещал я. — То есть, уже сегодня.

— Это правильно, Санёк, это я одобряю, — сказал дед Женя. — Сам-то ты что надумал? Есть уже мысли… кто?

Я усмехнулся.

— Мысли у меня всегда есть, дед. Привычка думать — это моя сильная сторона. Разумеется, я уже перебрал в уме множество вариантов. Надя не даст соврать: парочкой таких вариантов я с ней уже поделился. Но так, чтобы сказать с уверенностью… кто именно — нет, пока не могу. Посмотрим, что накопает КГБ, если, кончено, они поделятся с нами своими наблюдениями и выводами.

Дед Женя посмотрел на Надю.

— Что думаешь об этом, внучка? — спросил он.

— Всё будет хорошо, Евгений Викторович, — заверила Надежда. — Уверена, что Сашу мы защитим. Я его защи… лично прослежу за его безопасностью. Это моя работа, Евгений Викторович. Меня этому учили. Я её выполню, чего бы мне это ни стоило.

Надежда решительно тряхнула завитками волос.

Дед Женя покачал головой.

— То-то и оно, внучка… чего бы ни стоило.

Он снова поднял чашку с блюдца.

— Не переживай, дед, — произнёс я. — Весь день в понедельник просижу дома. Вместе с Надей. Если только… не решу, что опасность миновала. В прошлый раз метеорит на твой дом не свалился. В этом, в моём сне. Не свалится и теперь. Меня больше твоё сердце сейчас волнует. Все эти «внезапно» меня никак не устраивают. Сердце, дед… от него в квартире не спрячешься.

Евгений Викторович дёрнул плечом.

— Не знаю, что тебе, Санёк, и сказать по этому поводу. Здоров. Хоть ты тресни. Камень в почке. Детей больше не заделаю. С коленями проблемы. Но сердце… сердце у меня, как новое — тот маленький рубец не в счёт: так мне сам академик сказал. Да и подождёт моё сердце. Сейчас у нас проблема поважнее. Более актуальная. Я вот что подумал, Санёк…

Дед Женя склонился над столом.

— … Может, вам с Надей в Москву поехать? Или в Тольятти к твоим родителям? На недельку. Пока тут… всё успокоится. Или пока Олег Павлович со всем этим ни разберётся?

— Подумаю, дед, — пообещал я. — Время до понедельника ещё есть.

Майор Иванов воспринял сообщение о новом Ромкином рисунке спокойно — так мне показалось (на его лице не дрогнул ни один мускул). От обсуждения причины появления Надиного портрета он отказался: заявил, что у нас сегодня иная задача. Заверил, что «с портретами» обязательно разберётся — «в своё время». Вскользь поинтересовался самочувствием моего деда (диагнозы московских врачей не уточнил). Буднично зачитал мне со страницы блокнота полученные «из Москвы» вопросы, озвучил новую тему для нашего сегодняшнего разговора. Неспешно прошёл к стоявшему на столе магнитофону и щёлкнул тумблером. Я взглянул мимо него на окно и отметил, что сегодня над парком кружили голуби.