"Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - "Аргус"

Олег Павлович вернулся за стол, сложил на столешнице руки — будто прилежный школьник.

— Начинайте, Александр Васильевич, — сказал он.

Я откинулся на спинку стула и повторил вопрос:

— Карта этнических и религиозных конфликтов на территории СССР в финальные годы его существования и после его распада…

— … Вот как-то так.

Я взял со стола чашку, сделал глоток сладкого чая.

Иванов ещё пару секунд смотрел мне в лицо, затем моргнул и будто бы вышел из ступора. Он бросил взгляд на часы, выбрался из-за стола и поспешил к магнитофону. Выключил запись.

Затем он бесшумно вздохнул и сказал:

— Прервёмся, Александр Васильевич. Время.

Уже в салоне автомобиля, когда вёз нас от здания архива к дому деда Жени, майор Иванов сказал:

— Кстати, Александр Васильевич. Ставлю вас в известность, что завтра в Красношахтинский прибывает следственная группа из Москвы. Сформированная из сотрудников Следственного управления МВД СССР и следователей Прокуратуры СССР. Они едут к нам, чтобы расследовать преступления банды Пескаря. Городской Комитет государственной безопасности Красношахтинского окажет им посильное содействие — соответствующее распоряжение уже отдано. Вчера, шестого октября, Владимир Пискарёв и одиннадцать его подельников были задержаны и взяты под стражу. Они уже дают показания. Как и их жертвы — у банды Пескаря обнаружился большой послужной список, который ещё будет уточняться. В Москве это дело взяли под свой контроль. На самом верху.

Олег Павлович посмотрел на меня из салонного зеркала дальнего вида.

— Все представители банды получат по заслугам, — заверил Иванов. — Мы команда, Александр Васильевич. Не сомневайтесь в этом.

Глава 17

«…Суровый бой ведёт ледовая дружина, — голосом Вадима Мулермана пропела нам радиола, едва вы вошли в квартиру деда Жени, — мы верим в мужество отчаянных парней…» Новой пластинкой («Поёт Вадим Мулерман») Евгений Викторович похвастался перед нами ещё рано утром — заявил, что не зря прокатился в Москву. Сейчас пластинка чуть потрескивала на радиоле, которая приветствовала наше появление бравым хоккейным машем. В квартире пахло чесноком и жареной картошкой. Дед Женя вышел нам навстречу наряженный в фартук — тот самый, который во время его пребывания в Москве носила Надя. Скомандовал нам мыть руки и садиться за стол. «…Трус не играет в хоккей, — из большой комнаты прокомментировала его слова радиола. — Трус не играет в хоккей…»

Ромка сидел за письменным столом, читал книгу. Я отметил, что он сменил роман Беляева на книгу Жозефа Рони-Старшего «Борьба за огонь» — вспомнил, что эта книга (перевод Орловской) после смерти деда Жени перекочевала в библиотеку моих родителей. Воскресил в памяти те иллюстрации, которые мой младший брат нарисовал к ней тогда (и скорее всего, нарисует теперь). Мысленно пообещал себе, что однажды эти иллюстрации появятся в новом издании книги Рони-Старшего (они будут смотреться там точно не хуже нынешних). Я задал брату пару вопросов, выслушал его односложные ответы. Взъерошил ему волосы на голове и снова назвал его медвежонком. Улыбнулся: мне нравилось, когда Ромка требовал называть его не прозвищем, а по имени.

Вошёл на кухню — там уже парила в тарелках на столе картошка, прожаренная до румяной золотистой корки. Скрипнул табуретом, разлил по рюмкам из покрытой испариной бутылки «по пятьдесят граммов». Звякнули рюмки — «за встречу». «За синими Карпатами, за соснами крылатыми…» — донёсся из большой комнаты голос Вадима Мулермана. Дед Женя улыбнулся, откинулся на спинку стула — с нескрываемым удовольствием понаблюдал за тем, как мы с Надей уплетали за обе щёки пропахшую чесноком картошку. Сообщил, что в Москве его кормили «отлично»; но «домашняя» еда — всё же лучше, чем «казённая». Дед наполнил рюмки. Положил на ломоть хлеба кусок сала, на котором будто мелкие бриллианты сверкали крупные кристаллы поваренной соли.

«…Зовут её гуцулочкой, ступенчатою улочкой…» — мужским голосом пропела радиола. Мы снова звякнули рюмками — теперь уже «за всё хорошее». Мы с Надей вернулись к поеданию картошки — дед Женя неспешно рассказал нам о столичных красотах, о московской больнице (где его обследовали), об «умных» врачах и красавицах-медсёстрах. Сообщил, что в город его не отпускали — в магазин «Мелодия» на Калининском проспекте он заглянул уже перед самым отъездом. Описал, как разбегались у него глаза от представленных там музыкальных изданий. Признался, что с удовольствием «спустил» бы там всю пенсию, если бы получил её до поездки в Москву. Описал свои ощущения от полёта из Москвы в Красношахтинский — дед недолюбливал самолёты.

«…Кто ждёт тебя, гуцулочка?» — голосом Мулермана спросила радиола. Мы снова подняли рюмки. Дед заметил, что наши тарелки опустели — поинтересовался, чем мы занимались в его отсутствие. Я увидел, что у Нади на щеках вспыхнул румянец. Усмехнулся: отметил, что Надя явно подумала не о том, о чём спросил дед Женя. Хотя… у меня в голове промелькнули слова деда о симпатичных медсёстрах. Я посмотрел на деда — тот хитро сощурился, словно тоже заметил Надину реакцию на его слова. Я нарушил молчание — рассказал об особенностях моей новой работы (дед сейчас был едва ли не единственным человеком, кому я мог об этом рассказать). Сообщил о нашем походе в ресторан «Ленинград». Упомянул о дебюте Володина и Мельникова в составе ансамбля «Метеоры».

Рассказ о нашем посещении ресторана «Ленинград» прервал телефонный звонок. Я прогулялся в прихожую и снял трубку. Не без удивления услышал голос Феди Володина (только-только похвалил его — Федин голос — перед дедом Женей).

Володин поинтересовался, понадобится ли нам с Надей завтра «столик».

Я на пару секунд задумался и ответил:

— Разумеется. Зарезервируйте. Передай начальству, что мы придём.

До вечера мы прослушали две пластинки, пополнившие коллекцию деда Жени. Перебрали стопку привезённых дедом из Москвы бумаг: отпечатанные на пишущей машинке и написанные от руки результаты обследований, справки и заключение врачебной комиссии. В прошлой жизни я прочёл немало подобных записей — сам обследовался не раз. Поэтому разбирал врачебные шифровки со знанием дела: находил в них знакомые слова и даже целые «понятные» выражения. Не увидел среди этого вороха информации ни единого намёка на то, по какой причине у деда Жени двенадцатого декабря перестанет биться сердце.

Признал, что здоровье деда вполне крепкое — для его возраста. Я бы в прошлой жизни подобным здоровьем в шестьдесят шесть лет не похвастался. Хотя проблемы у нас были схожие: и давление, и колени. Вот только на предмет бесплодия я в прошлой жизни не проверялся: подобное мне просто в голову не пришло — после шестидесятилетнего юбилея. Врачебные бумажки твердили: сердце деда Жени пребывало в приемлемом состоянии и в срочном лечении не нуждалось. Я даже задумался над тем, не ошибся ли отец, когда озвучил мне в декабре прошлого тысяча девятьсот семьдесят первого года причину смерти деда Жени.

Вечером к нам явились в гости соседи: Вера и Юля Полушкины. Разговоры о будущем мы тут же свернули. Перешли к обсуждению настоящего и прошлого. Дед заявил, что мы напрасно не купили у соседки из двадцать пятой квартиры мясо. Но тут же нахмурился, когда узнал про спички в замочной скважине — пообещал, что открутит соседу Толику уши. Ухмыльнулся, когда я рассказал о скалке. Заверил меня, что Клавка и Толик — люди неплохие. «Только пить не умеют. Отсюда и все их проблемы». При этом дед Женя уточнил, что мясо соседи приносят с мясокомбината хорошее: на рынке такое не купишь — «да и дороже оно на рынке».

Дед Женя ушёл ночевать к соседям (к Полушкиным) за четверть часа до полуночи. Ромка к тому времени уже уснул. Ещё долго после ухода деда за стеной нашей комнаты орал телевизор (сперва он сообщил новости, затем транслировал концерт). Мне и Наде его шум не мешал. Даже наоборот: послужил неплохим музыкальным фоном для нашего… общения.