Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

– Ладно, ступай пока, Степан. Поешь, да передохни немного. Мне надо обдумать кое‑что. Да и разговаривать… без Белого не с руки. Как вернется командир, жди меня у командной землянки. Будем решать, что дальше, – он посмотрел на меня и даже на миг показалось, что улыбнулся. – Главное, что это самое «дальше» у тебя может быть.

И пошел… Я кивнул и проводил его взглядом, пока он не скрылся за брезентовым пологом.

Лагерь словно бы притих, хотя время клонилось к закату, и обычно в этот час здесь было оживленно. Это, наверное, когда на предприятие приходит высокое начальство с проверкой. Тут лучше не попадаться на глаза, сидеть подальше от маршрутов проверяющих и громко не разговаривать. Точно не хотят дразнить группу Лебедева и показывать относительную, но все же вольницу, что тут бытует.

И сейчас я видел лишь Марысю – она усадила на скамейку трех детишек и, что‑то задорно воркуя, обрабатывала их сбитые в кровь ноги. Женщина осторожно накладывала повязки, смазывая ранки йодом. Дети сидели тихо и устало, нерешительно улыбались подбадривающим шуткам Марыськи. Она шутила, но по щекам стекали слезы. Нелегко смотреть детские раны, да еще и на тщедушных тельцах, почти что дистрофичных.

Нужно обязательно сказать Марыси, чтобы давали детям подсоленную воду. Я знал, что это более верный способ выводить детей из дистрофии. Кстати… это бы еще и передать как‑то в Ленинград. А то детей эвакуировали, а потом и блокада была прорвана, а правильно выводить из дистрофии не умели. А это еще жизни на кровавый дьявольский алтарь войны.

Я искал глазами Лизу, но ее нигде не было. Микула, Тарас, Юрка – тоже исчезли. Наверное, отсыпаются. Я подошел к общему котлу, где густо пахло пшенной кашей с остатками мясной тушенки. Хмурый кашевар, заметив меня, неожиданно улыбнулся, подмигнул и жестом пригласил подойти поближе:

– Подходи, касатик, сейчас тебе насыплю. Ты сегодня и не подходил. А каша знатная… расстралися, выдали больше тушенки.

– А куда все подевались? – спросил я, принимая миску.

– А у нас теперь вон, какой переплет, – кашевар понизил голос. – Белый приказ отдал, нарядил ребят по окрестностям харч искать. Детей‑то кормить надо, не святым же духом. Вот дети и просят. А что? Тут или силой, но тогда даже бабы за вилы хватаются и не пущают на порог. Ну или добром, но у людей нет еды. А для деток и сало, что припрятано на голод, найдется.

– А Елизавету не видал? Сержанта Сабурову? – спросил и поправился я.

Кашевар задумчиво протянул, глядя на огонь:

– Видал… Чего не видать? С тем пришлым она, со вторым, вона у той землянке. Беседы они там уже который час ведут. Может, допрашивают кого, может, еще какие вопросы решают… Кто их знает? Но ох… девка была бы знатная, да только вся такая важная, правильная.

Отыскав взглядом бревно, я направился к нему, надеясь в тишине и спокойствии разделаться с кашей. Но дойти не успел.

Из кустарника, ломая ветки, вдруг пулей вылетел Аким. Он несся так, будто за ним гнались все черти ада, и с разбегу врезался мне в живот. Я едва устоял на ногах, судорожно вцепившись в края миски, чтобы не выплеснуть драгоценный ужин на траву. Аким обхватил меня за пояс обеими руками и прижался так отчаянно, словно я был спасательным кругом посреди бушующего океана. Он зажмурился, не произнося ни слова, только дышал тяжело и загнанно, вжимаясь лицом в мою гимнастерку.

Я осторожно поставил миску на пень, положил руку ему на голову и ласково пригладил вихры.

– Ну, тише ты, тише, боец, – усмехнулся я. – Ты чего, Акимка? Будто привидение увидел.

Он лишь упрямо мотнул головой, не разжимая рук.

С той же стороны, откуда выскочил парень, показалась Нина. В руках она держала плетеную корзину, в которой сиротливо перекатывались какие‑то сморщенные коренья и пучки дикого щавеля – видать, тоже пытались хоть как‑то разнообразить скудный паек. Увидев меня, она замерла. Корзина в её руках дрогнула. Секунду она стояла неподвижно, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, а потом её губы поползли вниз, задрожали.

– Степа… – выдохнула она.

Этот короткий всхлип перешел в слабую, неверящую улыбку. Нина рванула вперед, на ходу поставив корзинку на землю. Она обхватила меня за шею, и я почувствовал кожей её горячую от слез щеку.

– Ну чего вы, ребята… всё же хорошо, – забормотал я, пытаясь унять их дрожь. – Ну ты чего, Нин… Я здесь. Живой.

Она только кивала, утирая слезы рукавом и пряча лицо у меня на плече.

Чуть поодаль я заметил Мартына. Он стоял, тяжело опираясь на костыль. Смотрел исподлобья, хмурился, желваки на его мальчишеских щеках так и гуляли. Я видел по глазам – подойти тоже хочет, да гордость не пускает. Стесняется, мол, не дело это – сантименты на людях показывать.

Я махнул ему рукой, улыбнувшись во весь рот:

– Давай к нам, Мартын!

Он нерешительно доковылял, всё еще стараясь сохранять суровый, «взрослый» вид. Я, не дожидаясь, пока он наберется смелости, сам протянул руку и притянул его к нам за плечо. Мартын сначала смущенно хмыкнул, но тут же сдался – обнял нас всех разом, сначала неуклюже, а потом крепко, до хруста в ребрах.

– Ну всё, всё… Расквасились, – сказал я коротко, хотя у самого в горле стоял комок. – Я жив. И вы живы. Все живы. И это главное. А живы будем, не помрем!

Так мы и стояли вчетвером, тесно прижавшись друг к другу. Я чувствовал тепло их тел, ощущал, как постепенно затихает дрожь Нины и как Аким, наконец, перестал сжимать меня изо всех сил. В этом молчании, слов было больше, чем в любой долгой беседе.

Первой заговорила Нина. Голос её всё еще срывался, она судорожно затараторила, стараясь выплеснуть всё, что наболело за эти дни:

– Тут такое говорили, Степ… Такие страсти ходили, мы места себе не находили. Я слышала, как Тимох на всю округу кричал, что тебя расстреляют, что ты предатель, что позиции сдал, приказа ослушался! Я не верила, честное слово… Я знала, что ты вернёшься, что ты не мог нас бросить. Аким вон плакал по ночам, думал, не увидим тебя больше…

– Не плакал я! – тут же подал голос Аким, возмущенно шмыгнув носом, но рук не разжал. – Вот же дура! Я не плакал!

Нина, не обращая внимания, продолжала, изредка всхлипывая:

– Мартын вообще ругался страшно, хотел к Белому идти, просить за тебя, объяснять… Лиза тоже… очень она просила за тебя, Степа. Ходила то и дело к командиру, пороги обивала. Но он как заладил одно и то же: «Нарушил приказ, оставил позиции, под трибунал пойдет». Мы уж так боялись…

– Ага… Лиза… – вновь подал голос Аким. – Сперва стервь такая хаила… А после…

– А потому, что не могла иначе, – вдруг заступилась Нина за Лизу.

Она так резко замолчала, уткнувшись мне в плечо, и я почувствовал, как по её щекам текут слёзы.

– Всё хорошо, – сказал я. – Я здесь. Никто под трибунал меня не отдаст.

Аким поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх:

– А Тимох говорил, что тебя расстреляют за дезертирство. Я его чуть камнями не закидал. Задержали меня тут вон, а то бы я ему…

Я усмехнулся.

– Молодец, боец. Не давай в обиду своих, но и голову тоже включать иногда бы надо.

Нина вдруг воскликнула:

– Степ, как же это несправедливо! Ты же всех этих детей спас! Ты нас спас! А они – расстрелять! Я думала, я с ума сойду, когда тебя повели. Мы тут места себе не находили. Когда тебя арестовали, когда Тимох тебя повёл в эту землянку, я думала – всё. Сердце остановилось, не дышала!

Мартын хрипло добавил:

– Я всё это время думал, что ты не вернёшься. Думал, что уж лучше тебе там затаиться в лесу, и не показывать в лагерь носа… чтобы только не расстрел…

– Я не мог не вернуться, – ответил я. – Да и парней кто‑то же должен был до лагеря довести. Ну всё, прекращаем, а то удумали тут раскисать.

Я вздохнул, посмотрел на них, на их лица, ставшие мне за это время родными и внутри меня снова зажглось то самое чувство, которое держало меня здесь, заставляло идти дальше, несмотря ни на что.

– Всё будет хорошо, – сказал я. – А теперь давайте поедим.