— Логично, — легко согласился я. Казематы Шпалерки, как и Соловки, надежно лечат от пустого многословия по части политики.
— А ну как поляки с немцами столкуются? — у Семеныча, определенно, сегодня нога попала в колесо. — После на нас скопом навалятся?
— Вот куда им! — затряс очками парнишка. — Стоит полякам начать смотреть в сторону союза с немцами, франки или англы им живо головы-то поокрутят. Соседи, значит враги на всю жизнь.
— Ребята, какие же вы все умные! — попробовал поставить точку уставшая от наивной болтовни Саша. — По мне так все просто: пускай про польских панов в Сером доме думают! [1966]
— Да там все больше троцкистов ловят, — недовольно скривился очкастый парнишка. — Вот в мире меж тем великие дела заворачиваются! Из Испании вот король сбежал, скоро, скоро по всему миру революция покатится! Вот не прозевать бы нам!
Пока разогретые самогоном коммунары заваливали очкастого думозвона вопросами типа "что пишут в "Правду" из Мадрида", я ломал голову: хватит ли Александре самообладания удержаться от смеховой истерики? А что если она послушает речь товарища Литвинова во вздорном пересказе, да сорвется, как от доброго анекдота? И ведь не объяснишь никому, что моя жена часов по десять в день слушает зарубежное радио, что в сочетании с послезнанием делает ее, пожалуй, лучшим политологом не только СССР, но и всего мира.
Спасение пришло откуда не ждал: в нашу комнату залетело, кружась и пританцовывая, "сказочное видение" – мясистая девица в прозрачном газовом пеньюаре.
— Ма-а-альчики, ма-а-альчишечки! Анаша [1967] у вас есть? Неужели мы нынче же не устроим афинскую ночь?
— Симка! — имя прорвалось от кого-то из коммунаров сквозь вал скабрезных шуток: — Ты хоть сиськи спрячь!
— Так почему же вы, черти, не идете ко мне? Почему не несете анашу? Ну, скорее! Скорее! Эх, и накурилась бы я!
Выписав неуклюжий пируэт между коммунарскими руками, девица решительно полезла на стол. Под натянувшимся в нужных местах газом сиротливо белели кружева коротких панталон.
— Светится все… — из головы очкастого паренька мигом вышибло всю политику.
— Держите ее, пока стол не своротила! — крикнула Александра.
Кажется, только у нее сохранилась достаточная трезвость рассудка. И слова она нашла на диво верные – желающих подержать оказалось более чем достаточно.
— Любовь красивая, свободная, с полным сознанием существования своей связи только до тех пор, пока есть необходимость друг в друге, — вещала любительница анаши, вяло трепыхаясь в чьих-то мосластых руках. — Ведь марксизм говорит: сознание необходимости – это и есть свобода. Здесь люди дополняют друг друга, и только из этого сочетания может получиться полный человек!
— Вот это приход! — искренне восхитился я.
— Женщины, вы первые должны быть сторонниками и проводниками новой свободной любви, — включился в действие опоздавший к держанию очкастый парень. — Вам нечего терять, кроме своих цепей!
— Бедняжечка, — Саша явно не разделяла общей веселости. — Только глянь!
Кивнула вниз, на выставившиеся из-под приподнятого подола голени девицы, густо расписанные разноцветными синяками. Но меня почему-то пуще всего задели старательно забеленные зубным порошком парусиновые туфельки с бесстыдными заплатками на местах, в которые упираются большие пальцы.
— В заросшую канаву легко падать.
Девица тем временем всецело отдавалась животрепещущей теме:
— …новая любовь это свободная связь на основе экономической независимости и органического влечения индивидуумов противоположного пола…
На одном, как видно особо поднимающем "душу" моменте очкастый парень не выдержал. Резким кивком головы закинул повыше со лба шевелюру, облизал губы, в уголках которых уже белела пена:
— Будем петь и плясать! — заявил он, перекрывая веселый ор бригады. — Зови своих подруг, Симка, сейчас же зови! В день Интернационала так можно!
— Ах, зачем ты меня целовала, жар безумный в груди затая… — послушно, как будто только того и ждал, начал запевала с дальнего конца стола.
Девица ловко выкрутилась из жадных коммунарских объятий, будто того только и ждала. Величаво, как дорогое вечернее платье оправила пеньюар, и вдруг схватилась за прореху:
— Дылда, для какого черта газ прорвал? Да ещё на таком месте! Как я теперь плясать буду?
— Я ништо, я токмо ладошкой прикрыл, — под гогот товарищей начал оправдываться вдруг ставший крайним дылда. — Больно просвечивает!
Вздорная заминка позволила мне собраться с мыслями; еще чуть-чуть, и словами тут никого не остановить. Был бы один, полбеды. Pornotube двадцать первого века показывал оргии похлеще; вошкаться же в свальной грязи меня никто не заставит. Но Александру пора уводить, да чем скорее, тем лучше.
— Охлади людей, бригадир! — я с размаху пнул под столом ногу Семеныча.
Особой надежды остановить накатывающее блядство я не питал, а вот отвлечь коллектив от своего английского ухода казалось делом нелишним.
Однако бригадир не сплоховал, ударил по самому больному:
— Денег нет ни х.я! — проревел он на пол-общаги.
Всего три слова, зато какой потрясающий эффект!
— Так что, анаши не будет? — уточнила девица.
После пространных речей о красивой марксистской любви примитивный цинизм этих ее слов показался мне сущей мерзостью. Скривившись, как от куска лимона, я процедил в сторону "сказочного видения":
— Кто тут решил, что жратва с неба сама падает?
— Фу-у-ух!
Девица судорожно затряслась всем своим телом, закружилась, так что газ пеньюара встал колоколом сильно выше коленок, никто не успел и глазом моргнуть, как адептка свободной любви просочилось сквозь двери прочь.
— Выпьем, товарищи! — поспешил закрепить успех Семеныч. — За интернационал! За партию! За весь наш советский народ! Полную до дна!
Ловко он придумал, чисто комиссар; попробуй, отверни морду от такого тоста. А после самогона – нужна закуска, там можно еще по одной налить, перерывчик небольшой… в конце концов, банкет-то уже оплачен!
— Леш, проводи, в туалет надо, — прошептала мне на ухо Саша.
— Тут же совсем рядом? — удивился было я.
— Все равно!
Мог бы сам догадаться. На четырех этажах общаги сто двадцать комнат, всего человек семьсот-восемьсот. Шайки хулиганов, а их тут скорее всего не меньше десятка, промышляют то ли спекуляцией самогоном и анашой, то ли рэкетом самих спекулянтов. Из-за тесной взаимосвязанности процессов сложно сказать, где кончается одно и начинается другое. Бонусом идет мордобитие, мелкие грабежи и воровство всего не приколоченного. При этом до поножовщины и смертоубийства среди своих дело доходит исключительно редко – администрация завода имеет годную рускообщинную привычку выкидывать на улицу не только самого нарушителя, но и всех его соседей по комнате. И уж тем более, даже упоротые в хлам отморозки не задевают коммунаров… жаль, на мне или Саше про принадлежность к ним ничего не написано.
С первого шага за дверь понятно, насколько была права Александра. Вечерний сумрак в сочетании со светом двадцатисвечовых лампочек преобразил коридоры в стиле лучших триллеров Хичкока. Подозрительные пятна и подтеки заполонили стены; промеж них маршируют колонны деловых тараканов. Семечная шелуха хрустит под ногами, ее уже впору мести метлой. Рыдания умирающих в степи ямщиков и бродяг с сумой за плечами бьют по ушам со всех сторон, им не помеха ни перекрытия, ни перегородки. Изменились и люди. Спотыкающиеся на каждом шагу аборигены видом, цветом и запахом неотличимы от свежих зомби, хотя, бесспорно, они все еще живы: курящих зомби не бывает.
Около ближайшего туалета толпится добрая дюжина страждущих – судя по изредка проскакивающим в мате словам, все стоически пережидают чью-то разборку.
— Подождем? — заколебалась Александра.
