— У меня такой возможности не было. Отец давал за мной такое приданное, что путь мне был только в первые жёны.
— Да мы в деньгах никогда не нуждались, — вставил свои размышления на автомате.
— Кто бы тогда об этом знал, — тяжело вздохнула Коброва, — на тот момент твой дед женился второй раз и, поговаривали, планировал лишить старшего сына наследства за разгульный образ жизни.
Однако нешуточные страсти кипели вокруг нашего семейства. Но, как оказалось, это были лишь цветочки, ягодки пошли потом.
— Юра ухаживал за нами три месяца и на выпускном сделал предложения.
— Обеим? — не удержался я от вопроса.
— Обеим, но твой дед не благословил его выбор.
Мои брови уже просто поселились у кромки волос в удивлении. Я боялся прервать откровения Кобровой, нутром чувствуя, что эта информация мне ещё пригодится.
— Наши отцы отказали, — Елизавета Александровна рассматривала рубиновые отблески пламени на полу. За окном стемнело, и мы оказались в приятном полумраке. Магические бра давали приглушённое освещение, не нарушая нашего уединения. — Я смирилась, а Маша — нет. Она сбежала с твоим отцом.
— Не думал, что в моей семье кипели такие страсти, — честно признался я.
— Знаешь, вспоминая твою матушку, я тоже не верила, что она способна на такой отчаянный поступок, — Коброва взяла тарталетку с подноса и губами сняла сыр с оливкой с тонкой шпажки. Я снова словил себя на мысли, что все движения этой женщины безумно эротичны. — Думаю, на неё повлиял оракул.
Я вынырнул из водоворота порочных мыслей, порождённых одним действием Елизаветы Александровны. Память Михаила подбросила ворох обрывочных сведений про оракулов. Личности полулегендарные, способные одним своим предсказанием менять ход истории стран и народов.
— А что где-то здесь живёт оракул?
— Жил, — поправила меня Коброва, — умер от древности лет десять назад, — и съела ягоду спелой клубники, перед этим облизав её кончиком языка, словно настоящая змея.
«Да твою же мать, женщина! Что же ты творишь⁉» — билось набатом в моей голове. Я сжал снифтер с коньяком так, что стекло треснуло.
— Елизавета Александровна, если вы сейчас же не прекратите, то, несмотря на тёплые отношения, связывавшие вас и моих родителей, несмотря на разницу в возрасте и ваше замужество, я разложу вас прямо здесь на этом столе и доставлю такое удовольствие, после которого мужа к себе вы больше не подпустите.
Коброва пару секунд всматривалась в мои глаза, а потом вздрогнула и с неё слетела пелена эротизма, до того затапливающая комнату волнами. Женщина побледнела и вся сжалась, словно в ожидании удара. Мне совершенно не понравилась такая реакция.
— Прошу простить меня, Михаил Юрьевич, — она сжала кулаки так, что поранила ногтями ладони, и подняла взгляд на меня, — подобное более не повторится.
Батюшки, да Коброва у нас псионик, выходит. И всё это время она шарашила по моим неокрепшим гормональным мозгам молотом своих способностей. Женщина ждала от меня какого-то ответа, и я не стал мучить даму ожиданием:
— Елизавета Александровна, от меня не укрылась ваша реакция… если муж вас обижает… — я не договорил, ибо у стен в любом поместье всегда есть уши.
— Вы, Михаил, копия своего отца! — тепло улыбнулась Коброва, — я — псионик, муж меня на руках носит, даже если временами готов убить. Вы, кстати, молодец! При том уровне срыва, который у меня был, вас уже должно было накрыть галлюцинациями весьма фривольного содержания. А вы даже способны мыслить и строить причинно-следственные связи. Браво!
Женщина вполне искренне без издевательского подтекста захлопала в ладоши.
— Я, конечно, предполагал, что вы — уникальная женщина, только услышав ваш голос, но даже не предполагал насколько, — вернул я комплимент Елизавете Александровне. — Раз мы оба пришли в чувства, может, обсудим цель моего визита?
— Граф Мангустов ходатайствовал за тебя, так что я в курсе твоих целей, — уже вполне по-деловому повела беседу Коброва, отставляя в сторону бокал с вином и перенеся к себе поближе графин с водой. — Но здесь уж извини, покупали мы эти земли по рыночной стоимости, поэтому подарков не жди.
Вот теперь передо мной сидела собранная, уверенная в себе деловая женщина, готовая ради процветания своего рода перегрызть горло кому угодно. Разительная перемена произошла молниеносно, отчего я испытал уже настоящее восхищение сродни эротическому возбуждению. Хороша! Целиком и полностью понимаю отца! Моя мать была красива спокойной домашней красотой, а Елизавета Александровна… роковая женщина.
— Ну тогда приступим к торгам, — не менее плотоядно улыбнулся я.
* * *
Особняк Кобровых я покидал абсолютно удовлетворённый. Во внутреннем кармане парадной формы лежал мой экземпляр договора купли-продажи бывших земель Виноградовых. Обошлось мне сие удовольствие в приличную сумму, во-первых, потому что Кобровы были держателями основного объёма бывшей вотчины Виноградовых, а, во-вторых, Елизавета Александровна действительно умела не только торговаться, но и аргументировать свою цену.
Сия женщина не просто продавала землю, но и виноградники, на ней расположенные. Часть сортов Кобровы сумели не только сохранить после бывших владельцев, но и продолжали заниматься селекцией последние четверть века. Вот именно за образцы этих растений Коброва и торговалась до посинения. Я уже готов был выкорчевать эти селекционные сорта с помощью магов земли и жизни и отдать ей, но только фиг вам, Елизавета Александровна продавала либо всё в комплексе, либо никак.
Более того, в ценник Коброва хотела включить ещё и бочки из того самого лимузенского дуба, который в своё время вызвал аллергию у Крысина. Вот только здесь она просчиталась. После случая с Аркадием Ивановичем я полюбопытствовал сроком годности бывшего семейного достояния Виноградовых. Фактически, использовать эти бочки возможно было в пределах полувека, дальше свойства древесины резко снижались, и бочка превращалась в деталь интерьера.
Поэтому бочки, купленные за бесценок два десятка лет назад, в большинстве своём уже отслужили свой срок. А потому заламывать за них цены, как за новые, не вышло, хоть и очень хотелось.
Под конец торгов Коброва не выдержала и высказалась в запале:
— Да вы, Михаил, упырь под стать своему деду!
— Ну вот, а не далее, как два часа назад не вы ли утверждали, что я — вылитый отец? — рассмеялся я.
— Была не права! — сдула Елизавета Александровна непослушную розовую прядку с лица, — вылитый дед! Тот тоже за лишнюю копейку удавился бы!
— Ну, не переигрывайте, сударыня! — я шутливо погрозил ей пальчиком, — вы собирались без зазрения совести впарить мне десять негодных бочек из лимузенского дуба по цене чуть менее трёх тысяч рублей за штуку! Не такие уж и копейки, — поддел я графиню, — мне сегодня таверну в припортовой зоне за такую цену предлагали и то дешевле сторговались.
Коброва заинтересованно взирала на меня, словно на необычную зверушку, впервые увиденную в зоосаде.
— Зачем вам это всё, Михаил? У вас денег куры не клюют, земель больше, чем у многих старых княжеских владетельных домов. Зачем? — она обошла стол и присела на его самый край так, что ткань соблазнительно обтянула её бёдра. Руки графиня сложила под грудью, только подчеркнув её высоту и практически девичью упругость.
Ай да лиса! Ай да Кобра! Это же надо настолько дозированно использовать свой дар, чтобы большинство гостей восприняло это как лёгкое физическое влечение и потеряло концентрацию.
Зря, конечно, дед не одобрил выбор отца. Каким бы кобелём отец не был, но даже женщин он выбирал с умом: одну — для души, другую — на благо рода. Такая как Коброва ещё бы деду фору дала со временем. Я задумался по поводу Надежды. Судя по унаследованному цвету волос, девушка могла перенять и дар матери. А такую кобру можно было бы и пригреть на груди. Но графиня ждала ответа, и я ответил максимально честно и максимально расплывчато:
