Её новый тон пугал меня больше, чем её прежняя покорность.
— Тогда уходите, — парировала она с ледяной язвительностью. — Просто бросьте своего брата. И откажитесь от последнего шанса спасти хоть что-то от того мира, который вы знаете.
Я прищурилась, не понимая.
— О чём ты? Какой «шанс спасти мир»?
— Верховный правитель уже не раз откладывал главное наступление, — слова Фэлии прозвучали весомо. — Ту операцию, после которой от вашего мира не останется даже горстки пепла. И всё из-за одного крошечного фактора на поверхности. Не думайте, что вы для него — ничто.
Она сделала паузу, а затем потянулась к потайному кармашку в складках юбки.
— А это, — она протянула мне маленький, плотно свёрнутый бумажный пакетик, — разведите в стакане воды и выпейте перед приходом господина.
Не дожидаясь ответа, она развернулась, подхватила туфли и скользнула за дверь. Резкий лязг ключа и щелчок поворачивающегося замка прозвучали оглушительно.
Я осталась одна — с комком страха в горле, с пакетиком в руке и с осознанием, что меня водила за нос служанка. Она знала гораздо больше, и не я пыталась выведать у неё информацию, не я изучала её всё это время — а совершенно наоборот.
На небольшом столике в углу комнаты стоял изящный хрустальный графин с водой. Я всё ещё сжимала в руке тот самый пакетик, будто он мог исчезнуть. Решив действовать, я поднялась и направилась к столу, чтобы развести порошок. Но, споткнувшись о резную ножку кровати, выпустила свёрток из пальцев.
Пакетик описал в воздухе дугу, лёгкий щелчок — и тонкая струйка мелкого, почти невесомого порошка рассыпалась по пушистому ворсу ковра, моментально исчезая в его глубине.
— Вот же… — выругалась я нехорошим словом, проклиная своё невезение.
В ужасе я пыталась разгрести ворс, собрать хоть что-то, но порошок был слишком мелок. Он просто исчез, впитался, растворился в глубине ковра, будто его и не было.
Паника сжала желудок. После всего, что рассказала Фэлия, это средство было моим единственным щитом. Шансом отстраниться, не чувствовать, пережить это с минимальными потерями. А теперь…
Я вскочила и бросилась к двери, отчаянно колотя по массивному дереву кулаками, пока костяшки не заныли.
— Фэлия! — мой крик был хриплым, полным безумия. — Фэлия, я просыпала его! Мне нужно ещё! Открой!
Но за дверью царила абсолютная тишина. Ни шагов, ни голосов. Я кричала в пустоту, и пустота молчала в ответ.
Я не сразу осознала, что не могу дышать. Пыталась вдохнуть, но воздух не шёл в лёгкие. Ну же, — медленно молила я себя. Это всего лишь страх. Паника. Дыши.
Тьма внутри бушевала, не находя источника опасности, не понимая, что происходит с её сосудом.
Бессильно я опустилась на пол, уронив голову на колени, и наконец сделала резкий, хриплый вдох. Воздух обжёг горло. Нужно успокоиться. Взять себя в руки.
Глупая, отчаянная мысль — лизнуть ковёр, собрать хоть крупицы того порошка — мелькнула в голове и была тут же отброшена с волной жгучего стыда. Слишком низко. Даже для меня.
Я поднялась, подошла к столу и сделала несколько глотков прохладной воды. Желудок, давно не знавший ни пищи, ни влаги, болезненно скрутился, заставив меня согнуться. От нервов, я принялась метаться по комнате, пытаясь отвлечься, не думать о том, что ждёт.
Мой взгляд зацепился за небольшие картины в тонких рамках, висевшие на стене. Нарисованные маслом… Я присмотрелась, и холодная волна прокатилась по спине. Это была моя деревня. Точная, до мельчайших деталей — покосившийся забор у старой мельницы, крыши домов, утопающие в зелени. Он что, издевается? «Вот, смотри на свой прежний мир и не скучай»?
Внизу, в углу холста, была до боли знакомая подпись — размашистая и при этом аккуратная: «Рихьен». Я замерла. Рихьен? Это же тот самый старик из нашей деревни, что писал эти пейзажи и продавал их на рынке. Значит… Айзек не просто велел нарисовать что-то похожее. Он выкупил эту картину. У него. Мысль казалась нелепой, почти нереальной.
А потом меня озарило с леденящей ясностью. Он действительно делал всё это — комната, картины, мебель — для меня. В своей извращённой, чудовищной манере он собирал по крупицам обломки моего мира, чтобы сложить из них эту искусственную, душную клетку. Понять его мотивы до конца было невозможно. В этой заботе было что-то безумное.
Слева у стены я заметила вторую дверь. Толкнув её, я оказалась в уборной. Помещение было странным: одна стена, где располагалась раковина и сама ниша, была аккуратно облицована гладкой тёмной плиткой, а остальные три оставались грубым, необработанным камнем. Этот контраст резко, почти грубо срывал иллюзию уюта, напоминая, где я нахожусь на самом деле.
На стене, между каменных плит, висело большое зеркало в массивной раме. Мой взгляд скользнул вниз и застыл на собственной груди, чётко проступавшей сквозь тончайшую ткань ночной сорочки. Отсутствие белья под этим нарядом, который сложно было назвать одеждой, делало каждое движение непристойно откровенным. Я чувствовала себя не собой, а кем-то другим — выставленной на показ, развратной, чужой.
Я подошла ближе, вплотную к зеркалу, и заглянула в собственные глаза. Они были пустыми и потухшими, как два серых камня. Мне стало неприятно от этого отражения. Я его не признавала. Эта девушка в прозрачном платье, с глазами полными безысходности — это была не я.
Этот наряд, это место… Даже старая, пропахшая потом форма из военной академии не вызывала во мне такого жгучего отторжения, как эта прозрачная тряпица. Я шикнула на своё отражение — тихий злой звук — и с силой захлопнула дверь уборной, словно могла запереть там этот чужой образ.
Вернувшись в комнату, я вновь нервно выхватила взглядом кровать — широкую, с высоким изголовьем, застеленную чёрным одеялом. Вот здесь. Здесь всё и случится. Здесь останется та, прежняя малышка Энни.
Я решительно подошла к кровати, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле. Присела на край: мягкость перины непривычно прогнулась подо мной. Провела ладонью по спинке, обитой тем же холодным бархатом, а затем обречённо легла на подушку. Повернулась на бок, лицом к стене, свернувшись калачиком. «Поза покорности», — эхом отозвался в памяти голос Фэлии.
Я закрыла глаза, пытаясь представить, что меня здесь нет. Что это тело, лежащее на чужой кровати в чужом платье, — не моё. Дышу не я. Сердце бьётся не во мне.
И тогда я услышала.
Отчётливый скрежет металла о металл. Поворот ключа в замке.
Всё внутри меня замерло. Не просто остановилось — сжалось в тугой комок ужаса. Я превратилась в то самое испуганное животное, которое чует приближение хищника, но не может сдвинуться с места, надеясь, что его просто не заметят.
17. Горячие прикосновения
Я зажмурила глаза сильнее, словно могла так исчезнуть. Позади раздались его шаги. Их было не спутать ни с чьими другими. И не только по звуку. Моя тьма, ещё мгновение назад дремавшая в оцепенении, встрепенулась. Она зашевелилась под кожей, не тревожно, а… жадно. Предательский, тихий трепет пробежал по позвоночнику, и мне стало стыдно за эту часть себя, что радуется его приближению.
Он не говорил ни слова. Я напряглась всем телом, каждая мышца превратилась в тугой канат, ожидая толчка, грубых рук, насилия. Чего я боялась больше — боли или самой этой близости, этого неизбежного нарушения всех границ? Я солгу, если скажу, что не боюсь боли. Но этот тихий ужас перед тем, что сейчас произойдёт, был глубже.
Шаги приблизились. Вплотную. Я слышала, как зашуршала ткань, потом глухой стук чего-то тяжёлого и мягкого, упавшего на ковёр. Накидка? Он раздевается? Мои пальцы нервно впились в подушку. Мне отчаянно хотелось натянуть одеяло с головы до пят, свернуться в клубок и стать невидимой.
Постель позади меня прогнулась и опустилась под его весом. Затем — прикосновение. Его ладонь легла на мой локоть, обхватывая его. Кожа под его пальцами будто загорелась. Я ощутила его запах — холодный, как ночной воздух после дождя. Его дыхание коснулось моей шеи, заставив волосы на затылке встать дыбом.
