— От Василия не убудет, — хмыкнул я. — Он на хорошем счету, если дружно навалитесь с начальником цеха, через месяц выговор снимут.
— Ты не понимаешь! Одно изобретение на двоих никак не делится!
Благодушие и веселость смахнуло как рукой, кровь хлынула к голове: я предлагаю отраслевое открытие века за никчемную бумажку, а он еще и кочевряжится!? Да пусть катится к чертовой матери, жадная сволочь! Проклятые большевики, все и каждый, ничего от меня не получат! Завтра же свалим с Сашей в Питер, подальше от кретина парторга, переждем волну, а там снова подадимся на паспорт. Полгода погоды не сделают.
— Мы делили апельсин – много наших пролегло, — процедил я зло.
Затем вскочил, подыскивая обидные слова, и уже было открыл для них рот, как озарение заставило плюхнуться обратно на стул: профорг просто-напросто трусит! Он бы и рад разделить славу с парторгом, директором, секретаршей, да хоть с самим чертом, но не понимает как это сделать. Самой по себе идеи новой стали на госпремию не хватит, изобретение непременно придется внедрять в производство. Кому это делать, как не автору? То есть проект выходит слишком масштабный и многодельный для невеликого уровня технической компетенции Лукашенко. А я еще сватаю ему в нагрузку недалекого болтуна Ваську… и как мне себя назвать после этого? Дураком, натуральным дураком! Вместо одного серьезного изобретения надо было предлагать две простейших рацухи, мелким партийным чинодралам хватило бы с лихвой.
— Хорошо, — я медленно протолкнул воздух сквозь зубы. — Будет Ваське рацуха.
— Сколько же тебе лет на самом деле? — почему-то поинтересовался Лукашенко.
— Все что есть – мои! А на работе с такими как вы, так вообще, год за два считать надо!
— Это еще почему?!
— Ртутный выпрямитель в общих чертах, надеюсь, ты представляешь?
— Устройство несложное, — Лукашенко не поморщившись съел обращение на ты. — В работе видел, у нас же, как и у всех, цеховой электропривод через них запитан.
— Так вот, небось слышал, что главная проблема – запуск, или зажигание дуги. Старые модели вообще кошмар, их приходится наклонять вручную, чтобы ртуть замкнула цепь с зажигающим электродом. В новых – под лужей ртути предусмотрен цилиндр с поршнем и соленоид, который это все приводит в действие. Для зажигания на него подается импульс тока, ртуть вылетает из цилиндра струей до зажигающего анода. На словах вроде как все просто, на деле – восемьдесят процентов отказов выпрямителей происходит из-за этой дурацкой механики.
— На прошлой неделе два часа цех стоял как раз из-за этой гадости!
— Вот! Я к тому и клоню, слабое место.
— И ты, конечно, знаешь как от него избавиться?
— Всего-то добавить специальный поджигающий электрод. Идея достаточно старая, можно сказать тривиальная, да уж больно требования к материалу и его форме противоречивые и непростые.
— Тебе, конечно, удалось его подобрать?!
— В отличие от некоторых, умею не только говорить, но и работать руками! — грубо пресек я недоверие профорга. — Кстати, ничего особо дорогого и редкого не потребовалось, работает прекрасно.
— Не понимаю я тебя, — вместо вызова в голосе Лукашенко прорезалось искреннее недоумение. — Как тебе не жалко такие находки… отдавать просто так?!
— Пустяки, — отмахнулся я. — Мелочи, я таких могу десяток в год придумать, если не больше.
В конце концов, потеря и правда невелика. За границей игнитрон или уже изобретен, или будет изобретен в ближайшую пару лет. [1905] В любом случае, защитить его продуманной системой международных патентов я не успею ни в СССР, с помощью Электрозавода, ни за границей, самостоятельно. Долго, безумно дорого, вдобавок абсолютно бессмысленно без собственной шайки лойеров. А главное, не требуется для успешного бизнеса. Самое интересное в игнитроне – вовсе не возможность избавиться от механики в поджиге, а возможность полупериодного управления током через выпрямитель посредством сдвига момента зажигания дуги. До появления недорогих силовых тиристоров – очень, очень жирная тема. Я в ней непременно отмечусь – если вдруг звезды сойдутся в подходящую комбинацию.
— Зря уезжаешь! — вновь, вроде как уже искренне, посетовал Лукашенко.
Конечно зря, если смотреть на ситуацию без шор послезнания. Перспективы для изобретателя в СССР ого-го! Как и риски. Пусть Сталин в мавзолее, да вот большевики-то остались прежними.
— Любовь превыше всего, — со всей возможной серьезностью отказался я. — Так что, по рукам?
— Убедил, — Лукашенко протянул навстречу моей руке свою.
Рука профорга оказалась мягкой и холодной. Несколько часов, вплоть до самого дома, меня не отпускало ощущение, что потискал лягушку.
* * *
Изрядно беспокоивший Александру вопрос денег на поверку оказался самым простым в решении. Все же хорошо быть богатым. Зарытого в тайнике под Одессой запаса долларов и золота на выкуп из советского рабства, конечно, не хватило – в сумме не набралось и полутысячи долларов. Зато там, между купюрами, лежало несколько пустых листиков моей чековой книжки. Конечно, в теории чек можно выписать хоть на салфетке или банановой кожуре, в теории он будет вполне действительным, но… в реальности, даже в патриархальной глубинке Соединенных Штатов, чужак таким экзотическим способом сможет оплатить разве что стаканчик виски в баре.
Типографский же бланк, на мой взгляд, вызывает чрезмерное доверие. Подделать его проще простого, однако для немца или американца нет ничего более обычного, чем положить заполненный и подписанный чек в почтовый конверт, затем отправить как обычное письмо продавцу, партнеру или, если приспичит, куда-нибудь в Африку, на благотворительность. [1906] Таким образом Саша не стала исключением из правил – она "получила" на свое имя чек от старого "друга" деда, некого Хорста Кирхмайера, гражданина Германии.
Дальше – проще, благо, НЭП доллары или фунты в частных руках не отрицает. Еще зимой Наркомфин разрешил Внешторгбанку открывать для советских граждан текущие счета в иностранной валюте. [1907] Типа "А" – для тех, кто находится за границей, типа "Б" – для тех, кто находится в СССР. Когда владелец пересекает границу – счет меняет статус. В остальном – все как в любом заграничном банке, абсолютно никаких отличий. Те же конторки, те же окошки, те же тихие, обходительные клерки старой имперской школы. Одни лишь комиссии – поистине советские. Конвертация – пять процентов. Открытие счета – сто золотых рублей, они же двести баксов. Проверка чека в обычном порядке, за месяц, — всего десятка. А вот по нужному нам срочному тарифу – уже полтинник. Еще и ждать десять дней, пока письмо с чеком дойдет до Union Bank of Switzerland, пока там убедятся в совпадении почерка и подписи, да отобьют телеграмму-акцепт в СССР.
Сколько нервов сгорело и лопнуло за время ожидания – сложно передать словами. Я спал с тщательно вычищенным и смазанным браунингом под подушкой, на улицам передвигался не выпуская руки из правого "боевого" кармана пиджака, постоянно отирался возле витрин, проверяясь на слежку. Саша не отходила от меня ни на шаг, успокаивала, подшучивала, но я видел – она тоже оглядывается по сторонам, а под ее глазами – все заметнее и заметнее сизые круги бессонницы. За советскими паспортами, собрав все нужные справки, мы собирались как на последний решительный бой. И напрасно – получение заветных бумаг прошло до обидного буднично, как будто забрали в магазине три кило картошки по карточке. Единственным крошечным пятнышком грязи стало едкое напутствие расстроенной в лучших чувствах паспортистки:
— Поторопитесь с визами… господа!
Ну, это она от бессилия и злобы ругается. Въездную визу дочери профессора Бенешевича и внучке профессора Зелинского глава польского консульского отдела Адам Зелезинский проставил буквально через час, то есть собственноручно и без малейшей заминки. Да и меня, то есть ее мужа, не забыл, с видимым удовольствием поздравил, а едва узнав, что я инженер-электрик – не стал слушать возражений, написал рекомендательное письмо своему знакомому, в Варшавский политех.
