Его ладонь притянула меня за бёдра ещё ближе, устранив и ту крошечную дистанцию, что оставалась. И он двинулся снова. На этот раз толчок был глубже, решительнее.
Глаза мои защипало от острой, режущей боли. Было слишком. Слишком сильно, слишком глубоко, казалось, вот-вот что-то внутри порвётся. Я замерла, сжавшись, готовая крикнуть, чтобы он остановился.
Но в этот миг его рука скользнула между наших тел, и большой палец лёг прямо на тот чувствительный узелок над местом нашего соединения. Он не просто коснулся — он надавил, мягко, но уверенно, начав совершать мелкие, круговые движения.
И мир перевернулся.
Боль не исчезла. Она никуда не делась. Но теперь она странным, необъяснимым образом начала граничить с чем-то иным. С острым, щекочущим, нарастающим электричеством, которое побежало от точки под его пальцем прямо вглубь, навстречу его толчкам. Боль и удовольствие сплелись в один тугой, невыносимый узел, и я уже не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое. Я застонала — и в этом звуке было отчаяние, растерянность и первый робкий проблеск чего-то, что было сильнее страха.
И когда я наконец распахнула глаза, его взгляд полностью поглотил меня. В нём не было ничего, кроме сосредоточенной, почти болезненной внимательности. Он склонился так, что его лоб упёрся в мой, и его тяжёлое дыхание обожгло мою щёку. Его движения были медленными, выверенными, почти мучительными в своей сдержанности, в то время как его рука между нашими телами продолжала свои быстрые, точные круги.
— Больно? — спросил он так тихо, что губы едва коснулись моих. И в этом одном слове было столько — страх, надежда, вина, желание, — что у меня внутри всё перевернулось.
Он не потерял контроль. Напротив, он отдал его мне. Всю свою ярость, всю силу он уложил в эти осторожные, подобранные под меня толчки. Я медленно коснулась его щеки ладонью.
— Немного, — выдохнула я, и слово сорвалось в тихий стон, когда он снова медленно вошёл в меня до самого упора.
— Ты очень горячая, Æl’vyri, — его голос дрогнул. — И такая… маленькая там внутри. Боюсь сделать тебе больно. Боюсь, что не смогу остановиться, если ты снова застонешь вот так.
И когда с моих губ снова сорвался стон — уже не от боли, а от этого дикого, нарастающего клубка ощущений — его ритм изменился. Он стал более уверенным, ритмичным. Влажные, интимные звуки нашего соединения заполнили тишину пещеры, оглушая, сводя с ума не меньше, чем его горячие поцелуи.
Его напор стал более… ощутимым. Грубее, но всё ещё не жестоким. Я лишь впилась пальцами в его кожу.
Он закрыл глаза, и его лицо исказила гримаса предельного наслаждения и борьбы. Он просунул руку под мою спину, прижимая к себе так плотно, что между нами не осталось ни щели. Темп ускорился. Моё лицо уткнулось в его горячую грудь, где под кожей пульсировали и мерцали серебристые узоры.
И тут я увидела.
Они менялись. Серебристый свет в его венах начал тускнеть, вытесняемый чем-то тёмным, чернильным. Я подняла глаза в ужасе. Вены на его шее, под скулами, у самых уголков губ — они темнели, как чернила, растекающиеся по пергаменту. Его дыхание стало прерывистым, с лёгкой дрожью. Он пытался сдержаться, но его собственная природа, та самая тьма, против которой он так отчаянно боролся, начала прорываться наружу.
От его движений — всё более сильных, всё более властных — у меня перехватило дыхание. С моих губ срывались пошлые, неприличные стоны, которые я не могла сдержать. Каждый толчок вгонял его глубже, задевая что-то внутри, что отправляло по нервам новые разряды огненного удовольствия, смешанного с почти невыносимым давлением. Казалось, если он сожмёт меня ещё чуть сильнее, мои кости не выдержат и затрещат.
Но вместо того чтобы исчезнуть в тенях, как он сам просил, я сделала нечто иное. Собрав остатки сил, я слегка приподнялась в его железных объятиях и коснулась его губ своими. Ласково, осторожно, пытаясь пробиться сквозь нарастающую в нём бурю.
Он не ответил на поцелуй. Его глаза были плотно закрыты, лицо искажено внутренней борьбой. Чёрные, как ночь, вены сползали всё ниже по его шее и груди, вытесняя последние следы серебра. Его движения стали ещё жёстче, ещё глубже, переходя ту грань, за которой наслаждение для меня начало вновь превращаться в острую, режущую боль. Он терял контроль. И я чувствовала это каждой клеткой своего тела.
— Айз, — тихо выдохнула я его имя.
И он замер. Резко. Будто получив удар. Его тело напряглось до предела. Он оставался внутри меня, его грудь тяжело вздымалась, но движения прекратились.
— Всё в порядке, — прошептала я, и мой голос прозвучал тише, чем стук собственного сердца. — Посмотри на меня.
Он медленно, с огромным усилием, поднял веки. Его глаза распахнулись, и я вздрогнула. Зрачки были расширены настолько, что почти поглотили радужку, превратив взгляд в две бездонные, угольно-чёрные пустоты. В них не было ни серебра, ни разума — только дикая, первобытная тьма.
— Айз, — позвала я снова, уже не прося, а требуя. Не отводя от него взгляда, я подняла руку и коснулась его щеки. Кожа под пальцами была ледяной. Я пыталась пробиться сквозь эту стену, вернуть того, кто только что был со мной так нежен. — Вернись ко мне. Я здесь.
35. Неловкость
Он резко перехватил мою руку и сжал её. Но прежде чем я успела испугаться, он прижал мою ладонь к своим губам и начал целовать. Нежно, палец за пальцем.
Я чувствовала, как из самой глубины его груди идёт мощная, низкая вибрация — не звук, а чистая энергия. Под моими пальцами, на его щеке, паутинка тёмных вен начала медленно отступать, уступая место мерцающему серебряному свечению. Битва внутри него ещё не была закончена, но он возвращался.
Он приник губами к моей шее, и его поцелуи стали мягкими, медленными.
— Моя Æl’vyri, — прошептал он, и его голос был гортанным, хриплым, словно он продирался сквозь пелену к реальности. Он произнёс это слегка протяжно.
Он всё ещё не двигался, давая нам обоим прийти в себя. Но сама его неподвижность была обманчива — каждый нерв внутри меня был натянут, ожидая, чувствуя его пульсацию, его жар, эту невыносимую, распирающую полноту. Я была заполнена им до предела.
И когда он начал двигаться снова, мир сузился до точки соприкосновения. Неторопливо. Он поднялся выше, упершись ладонями в камень по бокам от моей головы, и теперь его лицо было прямо надо мной. В его взгляде не было ничего, кроме сосредоточенной жажды. Он входил в меня, не отрывая глаз.
Каждое попадание в ту самую точку заставляло мои глаза закатываться. Каждое движение, чуть глубже, чуть жёстче, выбивало из меня влажные стоны. Он ловил их, как драгоценности, и его собственное дыхание становилось тяжелее, а в серебристых глазах разгорался всё более дикий, неконтролируемый огонь.
Я бы солгала, если бы сказала, что мне это не нравилось. Дело было не только в его руках, ласкающих мою грудь, и не в том, как его глаза скользили по моему телу, выжигая кожу. Дело было в том, как он смотрел на меня — будто я была единственной вещью во Вселенной, достойной его внимания. Будто в этот миг не существовало ничего, кроме меня. И это было пьяняще.
Наши чувства слились воедино, и я уже не могла отличить его желание от моего. Когда я наконец перестала думать и просто отдалась, толкнувшись бедрами навстречу, он вошёл в меня до самого предела — так глубоко, что боль смешалась со вспышкой такого острого удовольствия, что у меня потемнело в глазах.
И тогда с его губ сорвался стон.. Низкий, срывающийся, хриплый звук, который шёл из самой глубины его груди. Это было самое прекрасное, что я когда-либо слышала...
Прежде чем я успела это осознать, его руки обхватили меня. Он резко потянул меня на себя, отрывая от холодного камня. Одна рука прошлась через талию и впилась мне в шею. Вторая проскользнула под бедро, с силой сжимая ягодицу.
— Что ты… — выдохнула я, и мои слова разбились о каменную стену, в которую он тут же вмял моë тело.
