Обернулась, поглядела ей в глаза.
— На тебе лица нет, — сказала Наймирэ тихо. — Что случилось, Кегершен? Кто тебя обидел?
— Я сама себя обидела, — с горечью ответила я. — Размечталась о несбыточном.
— Я поговорю с Аязом, — кивнула женщина. — Прошу…. Дай ему шанс!
— У него было гораздо больше шансов, чем он заслуживает, — покачала головой я. — Не надо ни с кем разговаривать.
— Что бы он ни натворил, не уходи, не руби сгоряча, — попросила Наймирэ. — Он ведь с ума по тебе сходит. Если ты его хоть немного… если он тебе хоть чуточку нравится — останься. Ты ведь сама пожалеешь, если уйдешь!
Я молчала, колеблясь. Может, она и права. Может, мы оба погорячились. В конце концов, ничего страшного не произошло, просто не поняли друг друга. Да ведь коли догонит — мало мне не покажется. Страшно даже представить, что будет тогда.
Нехотя кивнула, опустив плечи.
— Наймирэ-тан… Наймирэ-нэ! Проводите меня до шатра, я, кажется, немного заблудилась.
Ярмарка потеряла для меня всякую прелесть. Множество народу толпилось у моего навеса — все хвалили рис. Он кончился как-то очень быстро, в то время, как другие поварихи громко нахваливали свои блюда и бросали в мою сторону злобные взгляды. Щеки уже болели от натужной улыбки. У ног бренчал целый мешок с монетами: оказывается, я не просто всех угощала, а торговала едой. Мой первый в жизни заработок! Отец бы мной гордился! Вернусь в Галлию, открою кафе. Назову его… как-нибудь назову. К примеру, «Кегершен». И плевать на брачные метки, кому какое дело до них! Буду готовить местные сладости и экзотические степные блюда.
Распродав всё до последней лепешки, мы с Наймирэ, активно мне помогавшей (скорее всего, она просто боялась оставить меня одну), отправились смотреть на скачки. Аяз примчался третьим, но расстроенным не выглядел. В другое время я бы с удовольствием поглазела на красивых полуголых юношей — на лошадях они были босыми, в одних лишь шальварах, больше похожих на исподнее бельё, да и скакали без седла, а после еще и всяческие трюки выделывали. Но приходилось то и дело загонять внутрь непрошенные слезы. Вопреки разуму, хотелось, чтобы Аяз просто подошел ко мне и крепко обнял — мне бы сразу стало легче.
И он действительно подошел.
— Злишься? — тихо спросил он.
— Нет, — так же тихо ответила я.
— Заплети мне волосы, мешают!
Я взяла у него из рук расческу и принялась приводить в порядок его шевелюру. Пыли в волосах было немеряно, и неудивительно — при скачках порой и всадников-то видно не было от взметавшейся из-под копыт земли и песка. И сам он был настолько грязный, что струйки пота оставляли следы на спине и груди. Я заплела ему тугую косу и перевязала кожаным шнурком.
— Поцелуй меня, — попросил он, обернувшись. — У меня в груди больно, когда ты так на меня смотришь. Подожди, я только лицо оботру.
— Как смотрю? — спросила я.
— Как вначале, — признался он. — Как на чужого. Поцелуй меня. Я хочу снова поверить, что ты моя.
Он обтерся рубашкой, но чище не стал — только пыль и пот по лицу размазал, а после стоял и долго сжимал меня в объятьях. Я чувствовала, как тугой холодный комок, стоящий в груди, начал медленно растворяться.
Да с каких это пор мне вообще стало важно, что он чувствует? С какого момента я перестала радоваться, задевая его злыми словами? Отчего я обуздала свои уста, отчего удерживаю слова, которые вертятся на языке — не из страха, а из-за нежелания причинить боль?
— Сейчас мой танец, голубка, — отпускает меня Аяз. — Смотри на меня. Не спускай глаз!
Да разве я отвожу глаза? Это ведь и не танец — демонстрация грации, ловкости и силы. Зрелище невероятной красоты и устрашения. Среди зрителей такая тишина, что слышно лишь дыхание людей и щелчки кнута. И какие бы движения степняк не делал, какие бы прыжки не совершал — он всегда находил мои глаза. Этот танец для меня.
29
Праздник продолжался, но у меня, непривычной к столь насыщенным событиям, уже подкашивались ноги. Я видела, что Аяз хочет еще биться на саблях, укрощать диких жеребцов, хочет пить вино, бочку с которым прикатили юноши. Ему по душе эта суматоха и толкотня, он горяч и полон хмельного задора, который он так долго сдерживал.
— Ты точно не хочешь, чтобы я с тобой пошел? — в очередной раз спрашивает он.
— Я вполне способна дойти до своего навеса самостоятельно, — в очередной раз заверила его я. — Мне просто нужно выпить чаю подальше от толпы.
— Нет, — покачал головой Аяз. — Пойдем вместе. Вдруг тебя кто-то обидит? Бес с ним, с праздником. Будет в моей жизни еще и не один.
— Оставайся и веселись, — вмешивается Наймирэ. — Я пойду с Кегершен. Мне всё равно уже пора к детям.
В Хумар-дане участвуют только взрослые. Дети и старики остаются в своих шатрах. Я опять забыла, что у Наймирэ — семеро детей в шатре. Конечно, трое — два сына и Эмирэ — почти самостоятельны, но младшему едва минуло три.
Мы медленно бредем по усыпанной объедками и мусором дорожке вдоль опустевших шатров и навесов. Здесь тихо — слышны только визги собак, которые подбирают кости и негромкие переругивания редких женщин, складывающих вещи, которым не нашлось покупателя. И это мне тоже не нравится: все мужчины там, на празднике. А их жены и дочери весь день торговали, да теперь не знают отдыха. И собаки здесь мелкие, невоспитанные и брехливые: никакого сравнения с нашими полными достоинства и стати борзыми и охотничьими гончими.
Под нашим навесом дремлет Эмирэ: она не осмелилась оставить вверенное ей хозяйство. Мне нестерпимо стыдно: пока я веселилась, она всё тут прибрала и даже помыла котлы. Девочка смущенно улыбается в ответ на мои благодарности, уверяя, что вовсе не устала: напротив, она встретилась с подругами и вдоволь наболталась.
— Я провожу дочь до шатра… на всякий случай, — говорит мне Наймирэ. — Она еще не умеет за себя постоять. Мало ли, какие люди тут бродят. Ты никуда… не уйдешь?
— Наймирэ-нэ, — говорю я, вытягивая гудящие ноги. — Я так устала, что даже если на меня наставят дуло аркебузы, я не двинусь с места. Идите и не волнуйтесь, я вас дождусь.
— Здесь тебя никто не тронет, Кегершен, — не отступает жена хана. — Тут кругом женщины, если что — не бойся кричать!
— Идите уже, Наймирэ-нэ, — вздыхаю я. — Кому я тут вообще нужна?
— Много кому, оказывается, нужна, — неожиданно появляется хан.
Он, видимо, не участвовал в забавах, лишь наблюдал — его одежда в образцовом порядке: ни складочки, ни пылинки. Он стаскивает с себя кафтан и накидывает на голые плечи супруги:
— Иди отдыхай, воробышек. Ты едва стоишь на ногах. Я побуду здесь, посторожу нашу Кегершен.
Вот как! Я и не заметила, что под ясными глазами женщины залегли темные тени, а сама она растирает плечи, будто замерзла, а он — заметил. Может быть, не такой уж он и плохой муж?
— А хотите кофе, Таман-дэ?
— А хочу, — соглашается хан, опускаясь на подушки и закрывая глаза. — И пожрать бы чего-нибудь!
— Вы голодны? — удивляюсь я.
Как можно остаться голодным на этом празднике жизни и изобилия?
— Голоден я был пару часов назад, — грустно отвечает Таман. — А сейчас я хочу жрать.
Я накладываю ему риса с мясом из заранее припрятанного котелка, вручаю ему миску и сажусь варить кофе.
— Ты очень вкусно готовишь, Виктория. Аязу повезло, — благодарит меня хан. — Я слышал, ты хотела сбежать сегодня? Что-то случилось?
— Ничего серьезного, — отмахиваюсь я. — Просто мы с Аязом немного не поняли друг друга. Всё в прошлом.
Сейчас мне кажется, что ситуация не стоит и выеденного яйца. Ну подумаешь, он вспылил — извинился же! Да и я хороша — зачем убежала?
— О, идут! — вздыхает Таман. — Я ж говорил — ты много кому нужна. Готовься.
Действительно, по дорожке к нам важно шествуют уже знакомые мне кнесы во главе с Василевским: здесь и Боровой, и его сыновья, и Орлинский с зятем, и еще несколько человек. Я подскакиваю на месте в волнении.
— Вот она, целая и невредимая, — объявляет Василевский, будто мое здоровье — это его заслуга. — Как видите, даже с брачными метками. И, что бы ни случилось ранее, сейчас она здесь по доброй воле!
