Медведь заулыбался, раскинул руки… А девушка со всей силы ударила его кулаком в лицо. Герхард, явно этого не ожидавший, пошатнулся и с возмущением взревел:
— За что?
— Ты меня соблазнил?
— Кто, я? — страшно изумился Герхард. — Ну…
— Ты жениться обещал, щучий потрох? — не отступала белокосая воительница. — Говори, да или нет?
— Обещал, — растерянно подтвердил мужчина.
— А потом сбежал в кусты? — хладнокровно уточнила Людмила.
— Да не бежал я никуда, — оправдывался медведь. — Я поехал к степнякам, я же тебе говорил! А здесь Виктория нашлась. Вот я и присматриваю за ней!
— Серьезно? — подбоченилась девушка. — Вторую неделю? И больше присмотреть некому?
— У нее муж уехал.
— О, Ви, ты замуж вышла? — вскинула брови сестрица, поворачиваясь ко мне. — И твой…гм… жених не сбежал от тебя? Не тянул время? Не придумывал глупые отговорки?
— Людмила! — взвыл Герхард. — Перестань!
— Заткнись, я не с тобой разговариваю, — фыркнула девушка. — Я жду ответа от Виктории. Ты уже всё сказал, что хотел!
— Мой жених сразу женился, — вздохнула я, сдерживая смех. — Моего мнения он не спрашивал.
— Да я женюсь! — заорал Герхард, хватая Людмилку в охапку. — Женюсь, слышишь! Хочешь, прямо сейчас женюсь?
— Хочу! — вскинула подбородок девушка. — Так ты ж опять меня дуришь!
— Я хотел как полагается, — сердито ответил медведь. — С платьем, с родителями, в храме. Но раз ты такого мнения обо мне… Наймирэ-тан, ваш муж же обладает властью заключать брачные союзы?
Я задумчиво поглядела на свои ладони: знамо, обладает. Иначе бы брачные метки не появились бы.
— Обладает, — поджимая губы и пряча улыбку, ответила Наймирэ. — Чужеземцев он пока не женил, но не думаю, что есть разница.
— А он сейчас в стане?
— Сейчас да.
— В таком случае, пошли, — Герхард схватил свою «невесту» за руку и потащил в сторону стана.
Людмилка и не сопротивлялась, только ногами бодро перебирала. Мы с женщинами переглянулись и побежали вслед за ними: в степи подобный цирк был очень редко. Вслед за нами порысили степняки, сопровождавшие Людмилу: они вполголоса объясняли что-то Наймирэ, размахивая руками. Я лишь услышала, что моя подруга была очень убедительна, и молодым людям, не рискнувшим поднять руку на внучку кнеса Градского, здорово досталось.
Таман уже сам шел нам навстречу: всё же его известили о прибытии гостьи, вот только он еще не знал, с чем связан столь странный визит. Людям кнеса Градского было запрещено находиться в его владениях, но в последнее время правила стремительно менялись: одна внучка уже жила здесь с весны, после этого к ней присоединился чужак из Галлии; вот и вторую внучку впустили, хоть и под конвоем. Тем более, запреты распространялись только на мужчин: разве кто мог подумать, что девица в одиночку в Степь сунется?
Лицо хана, как всегда, равнодушно: по узким глазам не поймешь, злится он или нет; но я уже немного узнала его. Нет в теле ни напряжения, ни стремительности, руки скрещены на груди — значит, ему скорее весело. Даже с высоты своего роста он ухитряется глядеть на Герхарда снисходительно, будто на нашкодившего щенка, но мой охранник не из тех, кто смущается.
— Таман-тан, пожените нас, — без всяких вступлений требует галлиец.
От такого заявления даже у всегда невозмутимого хана ползут брови вверх.
— Это так срочно? — удивленно спрашивает он.
— Срочно, — кивает Герхард. — Я, знаете ли, обещал.
— А почему я? — не понимает степной хан. — У вас же свои жрецы.
— Вы ближе.
— И какая причина этой срочности? Девушка беременна?
— Нет! — в один голос восклицают Людмила и Герхард.
— Родители против?
— Нет, — раздумчиво отвечает Людмила. — Отец против не будет.
— Я ее соблазнил и хочу поступить как честный мужчина, — заявляет Герхард.
— Как честный мужчина, ты должен пойти к ее отцу, а не ко мне.
— К нему я схожу потом, — махнул рукой мой охранник. — И по славским обычаям свадьбу сыграем, и по галлийским еще. Главное, пожените нас сейчас, и все будут счастливы. Особенно я сегодня ночью.
Я ахнула от такого заявления, Людмилка залилась краской, потупилась, но возражать не стала. Конечно, зная Герхарда, я даже думать не буду, кто кого соблазнил: если бы девушка ждала от него первого шага — дождалась бы аккурат к тридцатилетию. Однако Людмила на него хорошо влияет: вон он какой дерзкий стал!
— Девушка согласна? — спросил хан у моей кузины.
— А разве это важно? — с невинным видом спросила я. — Я слышала, что мнения женщины никто не спрашивает!
— Так Герхард и не мой сын, — с весельем в голосе ответил Таман. — И потом — поздно уже конюшню закрывать, коли лошадь убежала. Так девушка согласна?
— Согласна! — твердо ответила Людмила, вздернув подбородок.
— Своей властью, как хан и владелец этой земли, я отдаю Людмилу в супруги Герхарда. Отныне он отвечает за ее жизнь и все поступки, должен заботиться о ней и о рожденных ей детях. Куда муж — туда и жена. Пусть будут их кони быстры, шатер крепок, а ночи светлы.
Герхард по галлийскому обычаю крепко поцеловал теперь уже жену в губы, а она лишь пискнула.
— Время праздновать! — хлопнула в ладоши Наймирэ. — Чем больше пир, тем больше богатства и детей будет в шатре.
— У меня вообще никакого пира не было, — прошептала я. — Обидно.
Тем временем женщины действительно затеяли праздник — выкатили большой котел, в котором собрались варить традиционную баранину, где-то вдалеке закололи ягненка, начали стелить на землю ковер, на который выставляли всё, что было в домах. Кто-то заиграл на свирели. Женщины надели нарядную одежду и достали бубны. На голову Людмилы надели серебряный обруч со звенящими подвесками, на бедра повязали яркую шаль с золотыми кистями. На белых руках нарисовали ритуальные узоры хной, подвели глаза и светлые брови черной краской, отчего взгляд вдруг стал загадочным и глубоким.
Вернувшиеся с работ мужчины выкатили откуда-то бочку с вином. Зазвенели серебряные кубки, понесся запах мяса, свежих лепешек и специй. Женщин усадили на один край ковра, мужчин — на другой, и только новоиспеченные супруги сидели рядом, трогательно краснея (оба) от довольно фривольных пожеланий жизни «сладкой как кускус и острой, как перец». Герхард в супружеской постели, оказывается, должен быть неутомимым, как самый выносливый конь, а Людмилка — податлива и покорна, как глина.
То и дело кто-то не выдерживал и пускался в пляс — сначала мужчины, потом вышли и женщины. Пользуясь суматохой, я ускользнула между шатрами и вернулась к себе. Здесь всё еще лежали брошенные книги, бумага и перья, булькало на очаге забытое мясо — хорошо, что огонь почти погас. Недалеко, вяло пощипывая траву, гуляла Людмилкина лошадь. Острое желание уехать отсюда в очередной раз охватило меня — не потому, что я действительно хотела покинуть Степь. Нет, я вдруг ощутила, что всего лишь трофей в жизни Аяза. У меня не будет и такой свадьбы; не будет ни белого, ни красного, как то принято в Славии, платья. Не будет гостей и родителей рядом, не будет пира. Даже брачной ночи — и той не будет.
Другого мужа я уже не хотела, даже помыслить не могла, что кроме Аяза, кто-то может ко мне прикоснуться. Кроме того, я чувствовала, что он меня не отпустит и найдет, даже если я уйду. И… мне его не хватало. Он умел меня слышать. Вот только я уже поняла, что тот Аяз, которого знаю я, и тот, который настоящий — это разные люди. Некстати вспомнилось, что его кнут — это не просто элемент красивого танца. Он уложил десяток бандитов в одиночку. От воспоминаний меня неожиданно затрясло, по телу прокатилась волна липкой слабости. Я присела, задыхаясь. Что со мной? Неужели я что-то не то съела на чужой свадьбе? Но слабость ушла, и я успокоилась. В конце концов, Аяз ни разу не причинил мне вреда. Даже если он страшен для врагов — что мне с того? Мой отец — герой войны с Франкией. Он убивал и не раз. Я же его не боюсь. И мама тоже не боится.
