--
Прошло две недели, а Аяз так и не вернулся. Я начала волноваться. Что могло его задержать? А если с ним что-то случилось? А если он… нашел себе другую? Так же как меня — захотел и заполучил.
Герхард с Людмилой меня откровенно раздражали: они противно улыбались друг другу, миловались, когда думали, что я не вижу, и утром выглядели сонными, но счастливыми. Мне было обидно — у меня-то лишь одна ночь и случилась. А так хотелось понять — не привиделась ли мне она? Действительно ли супружеская близость — такое счастье, как я запомнила? Впрочем, судя по довольной роже медведя — действительно, так и есть.
Несколько раз я спрашивала хана, где же его сын, но он только пожимал плечами: строительные материалы — дело такое, что Аяз мог и задержаться. Задержаться! Я понимаю, на день-два! Но не на седьмицу же! И когда, наконец, я завидела вдалеке маленький силуэт всадника, сердце вдруг заколотилась о ребра с такой силой, что в глазах потемнело. Снова на меня накатила слабость, подгибающая колени. Вдруг затошнило от волнения и страха. Вот сейчас он приблизится — и что я ему скажу? Неужели он не поймет, что раз я здесь и жду его — то теперь точно никуда не денусь? Потому что сказать о своих чувствах словами я точно не смогу.
Всадник не торопился, и я вдруг поняла, что произошло что-то нехорошее. Разлюбил? Изменил? Встретил другую? Что могло произойти за три недели? Сжала руки в кулаки и вскинула голову. Я леди Оберлинг. Что бы ни случилось — унижаться не буду.
Аяз медленно подъехал, расседлал лошадь, обнял ее и что-то прошептал в ухо, отчего Ведьма фыркнула, махнула хвостом и самостоятельно потрусила к пасущемуся недалеко от стана стаду. Не глядя на меня, мой супруг пошел к бочке, зачерпнул воды деревянным ковшом и жадно напился, не замечая, что вода льется на белую рубашку с кружевами на рукавах и светлый, расшитый цветами жилет. Я молча ждала, не решаясь заговорить. Когда он, наконец, изволил заметить меня, я по-настоящему испугалась — мне вдруг показалось, что это совершенно чужой человек.
Не спуская глаз с моего лица, муж медленно расстегнул жилетку, развязал завязки манжет, распустил ворот белоснежной франкской рубашки. Стянув жилет, отшвырнул его куда-то в сторону, принялся вытаскивать рубашку из брюк. Я сглотнула, чувствуя, как одного взгляда на его смуглое гладкое тело, на напрягшиеся мышцы живота, на сильные руки и плечи, по моему телу прошлась горячая волна. Он подошел ко мне почти вплотную; никакого постороннего запаха на нем не было. Он пах солнцем, пылью и потом.
— Это правда? — безжизненным голосом спросил он.
— Что правда? — растерялась я.
— Правда, что ты была любовницей Эстебана?
Кровь отхлынула от моего лица, я почувствовала, как похолодели руки и сдавило грудь. Аяз внимательно разглядывал меня и, наконец, заключил:
— Значит, правда.
Я вскинула голову горделиво: даже если и была, то что из того?
— Не любовницей, а возлюбленной, — спокойно ответила я. — Это совершенно разные вещи.
И не в силах видеть его гневные глаза, развернулась и ушла в шатер, лишь чуточку пошатнувшись от внезапного головокружения. Опустилась на подушки без сил, обхватила себя руками, усмиряя охватившую тело дрожь. Отчего же мне так плохо, так больно? Отчего же в груди жжет не огнем — холодом? Словно сквозь пелену я слышала, как он сдавленно ругается там, за тонкой войлочной стеной, как с глухим стуком ударился об землю котелок, как выплеснулось на тело ведро воды.
Он зашел в шатер полуголый, в мокрых штанах, отодвигая босой ногой подушки и сел ко мне спиной. От мокрых волос по плечам и пояснице стекали капли воды, которые мне нестерпимо хотелось поймать пальцами. Я даже засунула руки под бедра, чтобы они не зудели от этого желания.
— Расскажешь? — глухо спросил Аяз.
— Не о чем рассказывать, — тихо и жалобно ответила я. — Он мне нравился, очень. Я была им увлечена. А он меня любил.
— И вы?..
— Пара поцелуев, не более того.
— И вас не застали в постели?
— Что? — взвилась я. — Какой еще постели? Ты же знаешь — я была невинна!
— Мало ли, — неуверенно пробормотал он. — Есть разные способы.
— Расскажешь? — прищурилась я.
Он тихо усмехнулся, и я увидела, как расслабляются напряженные плечи.
— Расскажу. И покажу. Ты меня не обманываешь, Вики? — он обернулся, и я увидела в его глазах искреннюю боль. — Я не перенесу, если ты будешь любить кого-то, кроме меня.
— Хочешь правды? Слушай, — посмотрела я в его глаза. — Ничего не было. Ничего серьезного. Не потому, что я не хотела — он не захотел. Пощадил меня.
— Я не пощадил, — прошептал Аяз, глядя на меня даже испуганно.
— Тебе я была нужна, — ответила я. — Ему, стало быть, нет.
Прости меня, Эстебан, ты все равно не сможешь оправдаться. Я знаю, что ты по-настоящему любил меня — может быть, даже больше, чем этот молодой узкоглазый мужчина, сидящий рядом с потерянным видом. Степняк-то больше думает о себе. А ты думал, как будет лучше мне.
— Мне было больно, — тихо признался Аяз. — До этого я не знал, что любовь причиняет боль. Я решил, что ты всё равно станешь моей, что у меня хватит любви на двоих… И ни разу не задумался о том, что ты можешь любить другого.
Для меня его слова были чем-то предельно искренним. Словно я заглянула прямо в душу своего супруга. Он протянул ко мне руку, и я подползла к нему. Он перетащил меня к себе на колени и крепко прижал к груди. Я чувствовала, как колотится его сердце, как дрожат руки, сжимающие мои плечи.
— Ты скучала? — спросил он, уткнувшись в мои волосы. — Скажи мне, что ты скучала.
— Я же здесь, — тихо ответила я. — Хотя не однажды могла сбежать. Разве этого мало?
— Мало! — выкрикнул Аяз. — Мне вообще тебя мало!
Он сжал моё лицо руками и принялся целовать — жадно, лихорадочно, горячо. Кусал мои губы, зарывался пальцами в волосы, развернув, усадил на себя — чтобы удержать равновесие, пришлось обвить его талию ногами. Я тоже сжимала влажные плечи и скользила вспухшими губами по его чуть колючим щекам, целовала шершавые пальцы, запрокидывала голову, подставляя шею под горячий рот.
— Хочу тебя, — шептал он мне на ухо, и я загоралась от этих слов. — Никому не отдам, будь он хоть трижды король. Ты моя.
— Я твоя, — соглашалась я, расстегивая ремень его узких по франкской моде брюк.
Внезапный солнечный свет, заливший шатер, застал нас врасплох. Кого еще бесы принесли?
31
— Аяз, ты здесь? — заглянула в шатер Наймирэ.
— Нанэ! — дернулся Аяз. — Ты не вовремя! Или ты не знаешь, что к супругам после разлуки заглядывать не стоит?
— Аяз… — голос Наймирэ такой слабый, такой испуганный, что мой муж дергается и осторожно убирает меня с колен.
— Что случилось, нанэ? — ласково спрашивает он мать.
— Шуран, — тихо произносит женщина. — Ему очень плохо. Он весь горит. Ты можешь поглядеть?
— Я же не лекарь, — пугается Аяз. — Что я могу сделать?
— Ты же помог мне в гостинице, помнишь? — кладу руку на его горячее обнаженное плечо я. — Попробуй хотя бы.
Я уже знаю, что Шуран — это меньшой сын Наймирэ и Тамана, хорошенький и шустрый мальчишка трех с половиной лет.
— Я не лекарь, женщина! — рявкнул Аяз, извлекая из сундука рубашку. — Я могу сделать только хуже! Нанэ, выйди, я переодену штаны.
— Как будто я там что-то не видела, — пробормотала Наймирэ, но послушно вышла.
А я осталась и даже глаз не отводила: мне было страх как любопытно взглянуть на мужа без одежды. Искоса поглядев на меня, Аяз усмехнулся и без всякого стеснения стянул и узкие брюки, и бельё. Я сглотнула, разглядывая его тело. Выше пояса он был покрыт загаром, а ниже кожа была на несколько тонов светлее. Волос у него почти нигде не было, что мне показалось странным, но очень привлекательным. Несмотря на небольшой рост, он был отменно сложен. Его тело не бугрилось мускулами, как у цирковых атлетов, но было крепко и подтянуто, нигде ничего лишнего.
— Нравлюсь? — полюбопытствовал Аяз, натягивая тонкие широкие шальвары.
