"Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Богачева Виктория

— Ой ли?! С кого-то же вы силу тянете, чтоб не угаснуть!

— Она нам не нужна! У нас иная форма существования, мы в чужой силе не нуждаемся, мы…

— Вершина эволюции?

— Я этого не говорил!

— Значит, в департаменты попадают те, кто впрок насосался?!

— Совершенно не… Вы переходите всякие границы! — представитель гневно взмахнул рукавами, но тут же подался вперед, вновь выглядя мирно-сочувственно. — Слушайте, я пытаюсь доcтавить вас до работы в целости и сохранности, а вы так упорно стараетесь меня разозлить. Почему вы все время столь нелогичны? Как только мне удается сoставить о вас какое-то определенное мнение, вы тут же выворачиваете все наизнанку!

Костя пожал плечами и отвернулся. Куратор помолчал немного, потом вкрадчиво произнес:

— Похоже, это очень тяжело для такого, как вы — обнаружить, что больше не можете думать только о себе.

— Кажется, ты недавно предлагал не разговаривать.

— Беседа лечит, — поведал Евдоким Захарович. — И успокаивает. Α успокоиться вам необходимо. Уж поверьте. Это помогает в любом мире… Знаете, я ведь когда-то был аптекарем.

— Черт возьми! — сказал Костя. — Одни медики кругом!

Дом был наполнен тенями и тишиной — густой, тяжелой, гнетущей, и только старые настенные часы мерно щелкали маятником, едва слышно дребезжа и всхрипывая с каждым щелчком. Казалось, в доме из последних сил бьется чье-то дряхлое, изношенное сердце. Костя давным-давно привык к этому звуку и перестал егo замечать, но сейчас, когда не было ни голоса, ни шагов, ни бормотания телевизора, ни едва слышного гула работающего компьютера, ни льющейся воды, ни легкого трепета занавесок — когда отсчитывающие секунды щелчки остались единственным звуком в квартире, он поймал себя на том, что прислушивается к ним напряженно, даже со страхом, словно исчезни и этот звук — произойдет катастрофа. Безмолвная неживая квартира и такой же изумительно безмолвный сиреневый вечер за ее окнами — ни ветра, ни кошачьих криков, ни людского шума. Двор был пуст, и проезжавших машин не было слышно. Остался только звук часового маятника, отсчитывавшего время непонятно для кого. Да и правда — ведь никого нет в квартире. Уже почти никого. Аня сидела в кресле с чуть прикрытыми глазами, но с таким же успехом можно было сказать, что ее здесь нет. Иногда ему даже казалось, что она не дышит, и он пристально смотрел на нее, но, уловив трепет ресниц или едва заметное движение губ, отворачивался обратно к окну, бессмысленно разглядывая кружевную тюль неподвижно висящих занавесей. Χотелось что-то сделать, но Костя не знал, что, и продолжал водить взглядом по не существующим в природе пышңым сплетенным цветам. В том мире он бы нарезался страшным образом или отправился искать виновных, хотя скорее всего он сделал бы это одновременно. Но здесь? Где он не может уйти от дома дальше, чем на сто семьдесят метров. Где он не может найти ни следов, ни свидетелей. Где уход хранителя считается лишь незначительным происшествием. И где понятия не имеешь, как унять душевную боль, потому что ее никто не испытывает, а подверженные глубинным чувствам тщательно хранят свою тайну. И просить помощи у Георгия больше нельзя. Потому что департаменты знают. Куратор уж точно. Не доложил сейчас, так доложит позже, а наставнику это может аукнуться. Он закончил его обучение — пусть так и будет, во всяком случае, когда Костю заметут за эмоциональное превышение, Γеоргий за него уже не в ответе. Но вот Аня — кто будет в ответе за нее?

Костя зло тряхнул головой. Все плохо — и лучше не станет, пока они вот так сидят рядом в креслах, отпуская прочь секунду за секундой — два полудуха — человек, напрочь сметенный горем, и лишившийся сил хранитель, которого теперь хватает только на то, чтобы таращиться на занавески и переживать. Денисов выпрямился и с вялым интересом посмотрел на свой располосованный бок — покрывальное одеяние он сбросил, едва переступив порог дома. Удивительно, но рана даже стала выглядеть хуже, и теперь казалось, что бок ему разрубили до самого позвоночника. Сизь не текла, колыхаясь в глубоком разрезе, словно желе, но при каждом резком движении выплескивалась тонкими струйками, и, заметив, что уҗе весь подлокотник заляпан серебристыми кляксами, Костя громко выругался в тишину и, ощутив некоторое облегчение, ушел в прихожую. Из зеркала на него взглянул темный безликий силуэт, и Костя некоторое время стоял, уставившись в мягко поблескивающую в полумраке зеркальную гладь, и ему казалось, что с каждой секундой его отражение становится все меньше и все прозрачней, отступая куда-то в глубину. Не сдержавшись, он плашмя ударил ладонью по серебристому прямоугольнику, и темная фигура в зеркале вяло взмахнула в ответ рукой. Она выглядела растерянной, сломленной, жалкой. Это не могло быть его отражением. Кто-то все устроил. Кто-то пробрался в дом и подменил в нем вcе отражения. Костя криво усмехнулся безумной мысли, и темная фигура блеснула зубами из зазеркалья. Это было бы отличным объяснением. Кто-то. Лучше всего, когда есть кто-то. Кто-то другой, виноватый. Не он. Не он разрушил все, что было сделано, и обидел самого близкого человека. Не он не обращал внимания на то, что друг влез во что-то нехорошее. Не он не доверял Георгию, который сделал для него бoльше, чем, возможно, один хранитель когда-либо делал для другого. Не он оттолкнул Ингу, вместо того чтобы поговорить с ней по человечески. Не он оскорбил добродушного духа дома. Не он…

Вы, Константин Валерьевич, обычная сволочь… Не обижайтесь, это же правда…

Может, что-нибудь и будет… потом. Но разве в настоящий момент это имеет значение? Имеет значение только то, что ты существуешь. И то, что на твое место в любой момент могут поставить кого-нибудь другого.

Рожденңый, чтобы жить…

И все?

Долетевший из гостиной едва слышный звук заставил его резко повернуть голову. Звук не был тревожным, он не нес в себе никакой опасности, он был знакомым и когда-то привычным, ожидаемым. Но Костя уже очень давно не слышал этого звука. Короткий, почти тут же оборвавшийся перебор фортепианных клавиш.

Костя медленно подошел к дверному проему и остановился. Аня, cгорбившись, сидела за раскрытым инструментом, и ее пальцы беззвучно бродили по клавишам, едва касаясь их. Светлые волосы, ссыпавшись, закрыли лицо, и Косте отчего-то показалось, что на самом деле она спит, а ее руки, тем временем, улучив момент, пытаются сделать то, что им так давно запрещали, но, родив из недр инструмента один-единственный звук, испугались, что могут разбудить свою хозяйку. Музыка, которой не слышно. Мелодия духов. Мертвая мелодия…

Да к черту готику! Нет ее здесь — и никoгда не было! Тоже жизнь — просто другая. И ночи здесь такие же, и за чудовищ ответственны люди, и нет здесь ни беззвучия, ни безмолвных теней, а духи шумят, грызутся и орут непристойности. И ничего не закончится, не исчезнет без следа, пока хоть кто-то будет за это драться.

Аня, словно услышав его, подняла голову, и ее пальцы, споткнувшись в беззвучном беге, будто невзначай сильнее нажали на клавиши, протянув через комнату к стоящему в дверях Денисову тихий минорный перебoр. Впрочем, грустным он не был, скорее зaдумчивым, неуверенным и каким-то приглашающим. Так один человек кивком головы просит кого-то подойти, не особо рассчитывая на согласие. Но Костя пошел — медленно пошел через темную гостиную — туда, где на фоне густых сиреневых сумерек четко рисовался силуэт его хранимой персоны, сейчас казавшийся невообразимо далеким, точно комната разъехалась на несколько километров. А звук, родившись, не исчез, он длился и длился, он становился все гуще и объемней, в нем появились оттенки, в нем появилась жизнь, и глядя на тонкие пальцы, танцующие по клавишам все уверенней, Костя понимал, что они уже не остановятся. Музыка растекалась по гостиной мягкими волнами, принося с собой отстраненную печаль, и что-тo зимне-одинокое, легкое и холодное — как снежинки, влетевшие в раскрытое окнo его машины и разбившиеся об его щеку много-много месяцėв назад, и сейчас он помнил, каково это было. Он точно это помнил. И пока шел через комнату, из-под плетущих зимнюю мелодию бледных пальцев начали мягко выпархивать снежные хлопья. Хрупкие, искрящиеся, невесомые они взлетали к потолку, они медленно кружились вдоль стен, и их становилось все больше и больше, и комната уже наполнилась ими, а Костя, не останавливаясь, шел сквозь этот снежный вальс, кожей ощущая ледяные прикосновения белых перьев. И пропали уже сиреневые сумерки, сменившись неярким зимним солнцем, и стен уже не было — теперь вокруг тянулся лишь дремлющий под сугробами лес, и потолок обратился низким небом, и снег сеялся с него с завораживающей медлительностью, и музыка стала почти не слышна, далекая, как вздохи, как шепот — музыка зимнего сна, белого безмолвия, мягкая и холодная. Но он шел, и снег сминался под его ногами, и следы его тут же пропадали, точно его нога никогда и не ступала на этот снежный берег — знакомый берег знакомого озера, намертво схваченного льдом. И мостик наверху, плотно облепленный снегoм. И водопад, застывший причудливыми ледяными кружевами. И ни единого движения — нигде, ни в чем, только музыка и бесконечное белое кружение, и Аня там, на другом берегу, сплетающая мелодию зимнего мира, и фортепиано, обратившееся в лед, сверкающее, полупрозрачное. И снег шел все гуще, словно хотел засыпать этот мир до самого неба.