Где уместнее всего говорить про голод? Правильно! В дорогой, да еще и до отказа переполненной пивнушке. Между тем голос нарастал все сильнее, увлекая за собой слушателей; оратор остервенело швырял в аудиторию слово за словом:
— Десять лет Германия распродаётся оптом и в розницу!
— Миллионы немцев во власти голода и нищеты!
— Наш святой долг все изменить!
Публика сорвалась на аплодисменты, крик и топот, словно благодаря словам их жизнь уже изменилась. Оратор ждал. Его бледное лицо светилось вдохновением и верой. А затем, убедительно и неудержимо, со сцены на в уши людей полились обещания. В дымном, вонючем воздухе пивнушки наливался сиянием серебра и золота купол рая, под которым каждый обретал счастье, богатство и право на святую месть.
Бессонная, полная опасностей ночь обострила мои чувства, я совсем по-новому посмотрел на сидящих за длинными столами людей. Лавочники, рабочие, продавцы, пекари, механики, счетоводы, машинистки и клерки; они все как один подались к оратору, ряд за рядом, голова к голове.
— Бандерлоги, хорошо ли вам слышно?! — прошептал я.
— Ближе! Ближе! — без тени улыбки подыграла мне Саша.
Мне стало страшно; совершенно разные лица приобрели удивительную похожесть. Бессмысленные, устремленные в туманную даль взгляды; зияющая пустота в удивительном сочетании с ожиданием великого подвига. В этом ожидании без остатка растворялось всё: критика, сомнения, правда и реальность. Оратор давал простой ответ на каждый вопрос, мог помочь любой, самой страшной беде.
Легко не только падать, верить тоже легко.
— Поедем отсюда? — засобиралась Саша. — Залезем в кровать, включим радио…
— Да, пожалуй, — полез в бумажник я. Поднял руку, подзывая кельнера: — Уважаемый, рассчитайте!
Словно в ответ, где-то совсем рядом захлопали выстрелы.
— Scheisse! — скрипнул зубами я.
— Думаешь нашли?
— Надеюсь, нет!
Еще вчера невзорвавшаяся мина казалась мне вполне достаточным поводом для перевода стрелок истории на новый путь. Минимально допустимое воздействие, или МНВ, точно по "Концу вечности" герра Азимова. Депутаты целы, газетчики в профите, зипо, шупо и рейхсвер при работе. [1990] Какая обывателям разница, заложили нацисты мину под тельмановский стол, или все же взорвали ее, по ошибке попав в нерабочее время? Теперь же, после риска, страха и хлопот, мне хотелось выжать из ситуации как можно больше; фотографии разнесенной на куски депутатской мебели выглядят куда убедительнее строчек из полицейских протоколов.
— Так мы идем? — поторопила меня Саша.
— Кельнер… ведь специально тянет с расчетом! А-а-а! — я бросил на стол бумажку в двадцать марок. — Да пусть подавится, прощелыга!
До выхода мы добраться не успели. Дверь распахнулась от удара: в зал не вошел, а скорее кубарем вкатился совсем юный парень шортах в разорванной, густо залитой кровью коричневой рубашке. С трудом поднявшись на колено, от прохрипел:
— В Рейхстаге взрыв! Тельман убит!
Увидели и услышали вестника немногие, однако его крик, повторенный сотнями голосов, пролетел через огромные залы за мгновение. Если бы не жужжание вездесущих мух, мне бы показалось, что я оглох – такая небывалой тишины в Хофбройхаусе не было со времен сотворения мира.
— Tot!!! — вдруг крикнул кто-то. — Сдох!
— Tot! — стукнула по столу чья-то кружка, — Tot! Tot! — подхватили ритм соседи, волной, все убыстряя и убыстряя темп в едином порыве. — Tot! Tot! Tot!
— Das ist eine Provokation… — недоуменно продолжил свою прерванную речь оратор.
Зал заглушил его слова победным ревом:
— Tot! Tot! Tot!
Оратор отшатнулся в глубину сцены, стушевался, разом потеряв в силе и росте, как видно, пытаясь привести новейшую картину мира в соответствие с партийной доктриной. Я уж думал, уйдет, но он справился. Выскочил обратно на край и завопил, перекрывая стук кружек:
— Kameraden! Kameraden! Zu den Waffen, Kameraden!
— Hurra!!! — заорала в ответ сотня натренированных пивом глоток.
— Ой, что сейчас будет! — изобразила фейспалм Саша.
— Уходим?
— Нет уж, давай досмотрим!
Зрелище того стоило. После призыва к оружию оратор отбросил сложные фразы. Под мерную дробь "tot! tot! tot!" он принялся один за другим выкрикивать нескольких простейших лозунгов с рефреном "muss sterben" – должны умереть – евреи, коммунисты, либералы. Все более и более истеричным голосом и, к моему немалому удивлению, это сработало! Публика, те самые сотни самых разных людей, которые пришли в Хофбройхаус за вкусным обедом с кружкой доброго немецкого пива, заединились в безумную толпу.
Кульминация не заставила себя ждать. Оратор выкинул вперед ладонь, выдержал короткую паузу, и отдал приказ:
— Vorwärts!!!
Спущенная с цепи свирепая свора кинулась к выходу, я едва успел оттянуть Сашу в сторону от дверей. В глазах бегущих мимо нас мужчин и женщин не осталось ничего человеческого. Догнать! Убить! Растерзать! Любого, кто окажется на дороге. Несколько минут – и только заставленные тарелками столы напоминали о сидевших тут людях.
Оратор же… аккуратно спустился по приставленной к трибуне лесенке и уселся за ближайший стол. Подтянул к себе чью-то полную кружку, с видимым удовольствием отпил крупный глоток. Воровато огляделся, вооружился вилкой и подцепил ей из чье-то тарелки сочащееся жиром кольцо колбасы.
— Schweinehund! — не удержалась Саша.
— Чудовище, — согласился я. — Да и с Тельманом как-то неудобно получилось.
— Все что ни делается, делается к лучшему, — кровожадно улыбнулась жена.
— Как, ну как?!
— Провидение…
— Я прогонял взрыватели из этой серии десяток раз!
— Похоже, у нас есть проблема побольше, — вдруг прервала мое самобичевание Саша. — Ты только послушай, что в городе творится!
Будто специально, подтверждая ее слова, улица отозвалась завыванием полицейской сирены.
Не препираясь более, мы рванулись вон из Хофбройхауса. Двери открылись как портал в соседнее измерение. Мюнхен, всего пару часов назад домашний, тихий и спокойный, теперь напоминал застигнутый наводнением муравейник. Напротив, у дверей булочной, истерили домохозяйки, кричали, что не уйдут, "пока осталась хоть одна булка". Лавочник не спорил, угрюмо и торопливо запирал ставни витрин. За углом, наискосок около грузовичка, нервно толкались мужчины в форме СА. А совсем близко, прямо рядом с нашим мерседесом, хищно водил из стороны в сторону жалами пулеметов двухбашенный полицейский броневик.
— Это что, все из-за Тельмана?! — ужаснулась Саша.
— Драка началась после слов "семантика этюдности в прозе Пушкина неоднозначна", — мрачно повторил я старую институтскую шутку.
Забрать машину полицейские не помешали. А вот выбраться из города оказалось не самой простой задачей: время словесных баталий прошло. Улицы быстро покрывались постами, вооруженными патрулями и всяким старым хламом, предвестником баррикад. Как и с кем kameraden собираются сражаться – представлялось полнейшей загадкой. Едва ли не каждый квартал выставлял свою версию красного флага, с серпом и молотом, со свастикой с белом круге, буквами SPD, черным сжатым кулаком, тремя стрелками, орлом или уж совсем дикими кракозябрами. На пути сквозь этот парад суверенитетов я крутил баранку, газовал, сигналил, продирался по тротуарам и задворкам, каждую секунду слыша в ответ все более и более страшные угрозы.
И если бы только угрозы!
Отметки от дубинок и железных прутьев испятнали капот и борта машины. Булыжниками вдребезги разнесены фары и лобовое стекло. На некстати подвернувшейся газетной тумбе осталось висеть вырванное с мясом левое крыло. В довершение всего, удирая задним ходом от агрессивной толпы, я всмятку разворотил багажник. Сверкающий краской и хромом шедевр автопрома превратился в хлюпающую кусками железа развалину, зато мы с Сашей отделались легким испугом. Успели проскочить по той самой зыбкой грани, на которой путчисты уже вполне способны громить лавки и жечь автомобили, но совершенно не готовы убивать лавочников, автовладельцев и всех прочих недругов отечества.
