Тут она опять права. Я не только поставил чужие номера, но и сам, своими руками выкрутил тросик одометра из коробки передач. Так наш механик не увидит лишнюю тысячу километров пробега. Так что теперь остается только гадать, насколько быстрее сотни мы едем.
— До Мюнхена осталось всего-то километров четыреста! — делаю я еще одну попытку. — Вот начнет светать, тогда и прибавишь.
— Не забывай, машину нужно помыть, тент сложить, масло и бензин залить.
— Придумала сложность, пыль стереть, — притворно фыркаю я.
Шоссе плавным поворотом скользит к железной дороге. В высоком луче прожектора-искателя поблескивают рельсы, где-то далеко впереди, чуть пониже звезд, колеблются хвостовые огни поезда. Саша плавно дожимает педаль газа, и вот уже ярко освещенный вагон-ресторан катится рядом с нами. Спят там не все, кто-то, все еще достаточно трезвый, отрывается от стола и вяло машет нам рукой. Еще минута, и брызгающий искрами паровоз остается позади.
— Они, те кто в поезде, едут в свое будущее, — вдруг замечает Саша. — Они ничего не знают.
— Теперь все немцы ничего не знают, — отшучиваюсь я. — Мы их обогнали совсем на чуть-чуть.
— Думаешь, завтра все закончится?
— Сегодня, — поправляю я. — Уже сегодня.
Мне не надо уточнять, что имеет в виду Саша. Ответственность за судьбу целого мира – не шутка. Мы не атланты. Мы устали, мы хотим жить как все, не зная будущих кошмаров. Вернее сказать, мы до ужаса боимся стать их соучастниками.
— Поверить не могу!
— К хорошему быстро привыкнешь.
— Как к бананам?
— Фу! Что за плебейский вкус?!
— Сам дурак!
Бью я себя по лбу ладонью, тянусь назад, за спинку сидения. Кроме прочего, там заныкана огромная гроздь бананов. Выламываю самые толстые и спелые плоды, сдираю шкурку, затем принимаюсь по-свински отрывать маленькие кусочки и отправлять их в Сашин рот, то и дело облизывая свои измазанные в сладкой мякоти пальцы.
— Ведь правда, — интересуется Саша, — если бы мы ехали из Берлина в Мюнхен в твоем мире, то могли прямо сейчас позвонить Бабелю в Москву, и не только поговорить, но еще и показать ему, чем мы тут занимаемся?
— Запросто, — чуть-чуть преувеличиваю я возможности мобильной связи. — Набираешь в ватсапе, будто решился скинуть на карточку прошлогодний долг, а сам бананом в камеру на! А ну подавись, жирная сволочь!
— Ха-ха-ха, — заливается смехом Саша. — Подавись! Подавись!
Банан для берлинцев – признак голода, точнее, способ чуть-чуть этот самый голод облагородить. Добавить к пустой похлебке и бутерброду с котлетой дешевый, продающийся на каждом углу банан [1985] – вот тебе и десерт, как в положено в доброе время, и сытость. За пятнадцать лет немцы успели выкинуть из своей памяти клубни Гинденбурга, [1986] забыли, что настоящий голод – это когда хлеб строго по карточкам, а бананы – на картинках в старых книгах.
— Надо бы собрать товарищам посылку…
— …голодающим советским пролетариям от бедных детей Африки!
В нашем беззаботном веселье есть глубокий смысл: мы играем и, невольно, чуть-чуть переигрываем. Играем прежде всего для самих себя, в глубине души мы прекрасно знаем, что еще ничего не решено, что новый мир может оказаться не лучше старого, и вообще, у судьбы в запасе стопятьсот коварных трюков, которые сведут все наши усилия к нулю.
Знание будущего научило нас не оглядываться вперед.
Покачиваясь в лучах фар, навстречу нам несутся невысокие дома. Грохот мотора разрывает тесную улицу. Саша недовольно закусывает губу, умеряя мощь Мерседеса до масштаба безвестного городка. Лают собаки, белым взъерошенным комком выворачивается из-под колеса чья-то глупая курица.
— К утру съедят, — констатирует Саша.
— Попала в неправильное место, — паясничаю я. — В неправильное время.
— Нехороший знак…
— А ты не гони!
Удивительно, на сей раз Саша не спорит, а послушно приотпускает акселератор. Наш разговор сворачивает с Бабеля и новостей из СССР на обсуждение чудовищной скупости пани Залевски, хозяйки арендованного шале. Дорога пуста, бананы сладки, и Саша все так же заливисто хохочет над моими шутками. Однако где-то глубоко-глубоко в моем подсознании затаилась неуютная клякса червоточины.
График гонки мы, конечно, безнадежно сорвали – к знаменитому Хофбройхаусу подкатили не к завтраку, а ближе к обеду. Зато все остальные декорации на месте. Кожаный верх Мерседеса сложен, стекла и панели тщательно отмыты и натерты. Никелированные детали трехметрового, по-спортивному обтянутого кожаными ремнями капота кидают в прохожих ослепительные солнечные блики. Александра на пассажирском кресле, разряжена как леди. На мне новый костюм, темные очки, а в зубах, на показ всему свету, тлеет трехдолларовая сигара. Мы выглядим в точности так, как положено выглядеть богатой немецкой семье, выбравшейся в город с дачи.
Да еще не просто богатой, а сочувствующей делу партии Гитлера. Не от большого желания, конечно, а из-за нелепого стечения обстоятельств. Подготовка к взрыву фюрера требовала присутствия на митингах и собраниях, то есть – членства в НСДАП, а теперь, когда нас знают в Мюнхене как нацистов, поздно менять личину для алиби. Поэтому мой костюм слегка стилизован под униформу СА, на грудь приколот новенький "бычий глаз". В конце концов, почему бы и нет? Сам принц Август-Вильгельм Прусский, знатнейший из знатных, сын экс-кайзера, считает не зазорным выступать под флагом со свастикой. Даже как-то позволил полиции себя избить на демонстрации, за что был удостоен похвалы отца: "ты должен гордиться тем, что стал одним из мучеников этого великого народного движения".
У входа в ресторан молодежь из СА предлагает брошюры. Саша строит ребятам глазки, берет протянутые листки и закатывает пять серебрянных марок в щель копилки для пожертвований. Очень щедро, слишком щедро. В местечке попроще за эти деньги можно пообедать.
— Марта! — укоряю я жену.
— Им нужнее, — отвечает она под широкие улыбки ребят в коричневых рубашках.
Теперь нас точно не забудут.
Хофбройхаус встретил нас несмолкающим ни на секунду гулом голосов. Как всегда, слишком много людей, слишком хорошая акустика залов, слишком много пива и закуски. Хоть заведение и считается "штабом" нацистов, тут можно встретить за одним столом католиков, социал-демократов, коммунистов, даже евреев, тех кто посмелее, да поздоровее. Das gute Bier im Hofbräuhaus verwischt alle Klassenunterschiede, то есть, прекрасное пиво стирает все классовые различия. [1987] Пьют в три горла, жрут до отрыжки, стучат кружками по столам под немудреные песни, упражняются в остроумии, хлопают друг друга по плечам. Разница во взглядах "как обустроить Дойчланд" пока что не мешает им оставаться старыми добрыми друзьями.
Мы с Сашей в Хофбройхаусе свои. Прикормленный чаевыми кельнер без проволочек устроил нас на лучшие места неподалеку от импровизированной сцены. Митинг с растяжкой "Arbeit und Brot!" особенно хорош под жирного зайца, добросовестно нашпигованного красной капустой и яблоками.
Пропагандист старался на совесть. Чуть горбатый, худой как кощей, показательно бедно одетый, еще и голосище не без искры божьего гнева – сильный, тонкий, пронзительный. Пробивается сквозь сонм досужих разговоров до самых дальних углов зала, как высокочастотная помеха – через обмотки силового трансформатора. Пока мы разминались салатом, он травил простые житейские истории, но все изменилось, едва мы добрались до горячего.
Внезапно подойдя к краю, он резким тычком выставил в зал палец и измененным, резким голосом бросил в уши жующим людям:
— Немцы, покупайте только у евреев! [1988] Пускай ваши сограждане голодают! Ходите в еврейские универмаги. Еврей будет жиреть от монет, которые вы ему даёте, немец же будет умирать от голода. Чем несправедливее вы будете к своему собственному народу, тем скорее наступит день, когда придёт один человек, возьмёт кнут и выгонит менял из храма нашей отчизны! [1989]
