К загородному шоссе мы выбрались в совершенно непонятном месте, проскочив через коровий выпас, длинные ряды луковых грядок и проломив, как минимум, полдюжины оград.
— Куда мы сейчас? — задал я Саше вопрос.
— Домой в шале пани Залевски, или в Берлин?
— Налево или направо! — расстроенно хмыкнул я. — Карты нет, шале черт знает где, а до Берлина, пожалуй, нам без ремонта вообще не добраться. И вообще, впору не в столицу ехать, а в Австрию или Францию валить.
— Леш, а почему мы не остались в Мюнхене?!
Она издевается, или… я со всей дури врезал ладонями по баранке:
— Б..ть!
— Солидный капиталист, миллионер, этакий ба-а-арин, — слово "барин" Саша вставила по-русски, хихикнув. — А ведешь себя как нашкодивший мальчишка!
— Сама-то не лучше!
Как же так просто! В самом деле, какой черт понес нас через бунтующий город?! Что нам стоило заявиться в ближайший отель, снять номер и залечь там на день, неделю или месяц, в общем, до того замечательного момента, когда нацисты и коммунисты окончательно определятся, кто из них самый главный в Германском рейхе?
Ни слова более не говоря, я повернул налево и погнал мерседес по шоссе. Германия не Россия, между городами всего лишь десятки километров, а никак не сотни. Так что уже через полчаса мы въехали в Starnberg, тихий, патриархальный, очень уютный городок на берегу большого озера. Нашелся и отель, со странным для глубинки названием London, очень приличный, прямо около центральной городской площади. Тут было все – ванна с горячей водой, махровые халаты, широкая мягкая кровать, вино, фрукты и пирожные. Не было только радио и свежих газет. К лучшему – как резонно заметила Александра: вместо попыток понять, что же случилось в Рейхстаге на самом деле, мы завалились спать.
Разбудили нас выстрелы. Редкие, размеренные, в гостинице, сложенной из камня веке этак в шестнадцатом, они казались совсем неопасными. Я позвонил на ресепшен, заказал в номер завтрак и свежие газеты, заодно поинтересовался, кто, собственно, додумался стрелять таким чудесным утром?
— Революционеры заняли ратушу, — ответил портье. — Теперь никого внутрь не пускают… даже полицейских прогнали!
— Куда катится этот мир, — вежливо посочувствовал я.
Разборки местечковых боевиков меня интересовали чуть менее, чем погода в Чили. Другое дело завтрак. Его мы с Сашей ждали с нетерпением, и он того определенно стоил: настоящий английский, в полном соответствии с названием отеля.
Саша первым же делом выхватила с фарфорового блюда веганский сэндвич, впилась в него зубами, смакуя вкус и структуру охлажденного огурца, окруженного мягким хлебом без корочки. Я предпочел вариант с рыбным паштетом, откусил, прожевал с глубокомысленным видом, и только после, выдержав нешуточную борьбу с самим собой, потянулся к чудом залетевшей в местное захолустье "The Times". Супруга вытянула из пачки консервативную "Deutsche Allgemeine Zeitung".
К тому времени, когда мы пробралась через салат с зелёной фасолью, яйца Бенедикт, кофе и круассаны, ситуация более-менее прояснилась.
— Предусмотрел все, предусмотрел все, — поддразнила меня Саша. — А рабочие кулачища Тельмана предусмотрел?! Вот, читай, — она отчеркнула ногтем строчку в газете, — некий господин из гостевой ложи заметил, только главный коммунист в сердцах врезал кулаком по своему столу, так сразу последовал взрыв.
— Саш, ну кто мог подумать, что проволочка лопнет от сотрясения раньше времени?
— А говорил, что инженер!
— Электрик, и то недоучившийся…
— Вот был бы жив товарищ Блюмкин, он бы все сделал правильно.
— Скажешь тоже, — притворно обиделся я.
В глазах Саши проблескивают веселые искорки; я точно знаю, она рада гибели Тельмана, да и четыре последовавших за вождем соседа-коммуниста ее ни капельки не беспокоят. Смерть родителей и брата в коммунистических концлагерях никому не добавит гуманизма и толерантности.
Однако играть это не мешает.
— А что я? — мило округлила глазки Саша. Хлопнула несколько раз ресницами: — Мое дело женское, борщ варить, да мужа кормить.
— Кто обещал, что кроме коммунистов никто в зале не пострадает?
— Да я же все с твоих слов!
Она права, безусловно, но я не хочу быть единственным крайним. Даже в шутливой пикировке.
— А как насчет дать мудрый совет?
— Зачем? Никого же не убило, кроме Тельмана и его дружков!
— Чудом! Чудом никого не убило! Порезало-то каждого второго!
Это второй мой промах – забыл про остекление потолка. [1991] Осколками засыпало весь пленарный зал, с порезами больше сотни депутатов, а Гинденбурга, как стоящего у трибуны, распластало аж двумя кусками – лоб до кости и плечо. Как только глаза уцелели. Плюс ко всему, сердце старика дало сбой – от неожиданности или страха. Вроде бы ничего опасного для жизни, врачи клянутся поставить президента на ноги, да только сроки называют немаленькие – от трех месяцев до полугода. Не уверен, что Веймарская республика просуществует так долго.
Пока я прикидывал, успеет ли Гинденбург выкарабкаться с больничной койки, Саша успела покончить с десертом из нарезанных фруктов – сперва своим, затем – моим. В ответ же на мой укоризненный взгляд – снова перевела фокус на политику:
— Что ты переживаешь за порезы? На них синяков больше, чем порезов!
— Ну подрались депутаты, с кем не бывает…
— Подрались? — возмутилась Саша. — Да они там насмерть по всей площади Революции хлестались, прямо под носом своего любимого бронзового Бисмарка! Ты на фотографии-то взгляни еще раз! Коммунисты и эсдеки против нацистов, в кои-то веки, единым фронтом.
— Фотограф озолотился, факт.
— На него уж в суд подали. Мало того, что тайком, из кустов, заснял полную пленку, так еще и продал в семь изданий как эксклюзив, по два-три кадра в одни руки.
— Зато прикинь, как легко школьники смогут оправдывать свои шалости!
— Герр наставник! — фальшиво хлюпнула носом Саша. — Почему геррам депутатам Рейхстага драться мо-о-о-жно, а нам на переменке не-е-е-льзя?!
— А знаешь, пусть и правда, берут с депутатов пример.
— В смысле?
— Они настоящие боги от политики! Сумели как-то обойтись одними кулаками, без оружия…
Вырвавшаяся невзначай аллегория стерла Сашину веселость как мокрая тряпка мел со школьной доски. Она помрачнела, отложила в сторону салфетку, поднялась и подошла к выходящему во двор окну. Не поворачиваясь ко мне лицом, медленно, через силу произнесла:
— В Мюнхене вчера погибло восемнадцать человек. [1992] Ради чего?!
— Надеюсь, все они были ярые нацисты.
— Нельзя так шутить!
— Прости. Просто я ожидал худшего. Судя по тому, что творилось вчера на улицах… кстати, если верить газетам, в прямом отношении НСДАП к взрыву Тельмана никто не сомневается. Спорят лишь в том, была ли санкция руководства, или теракт исполнил фанатик-одиночка. Так что поздравляю, твой план встречного пала сработал на все сто.
— Ты предупреждал, что ответственность тяжелая ноша, — обернулась Саша. Глаза все еще на мокром месте, однако сомнения в голосе изрядно поубавилось. — Я не думала, что настолько.
— Тяжело первые пять лет, потом привыкаешь.
— Все тебе шуточки, а Гитлер, между тем, объявил поход коричневых рубашек на Берлин именно из Мюнхена.
— Идея сильная, хоть и с душком, [1993] — недовольно скривился я.
Третья ошибка, уже точно, совместная наша с Сашей. Фюрер сделал совершенно очевидный, воспетый живым классиком фашизма ход, а мы его в своих расчетах никак не предусмотрели. Зашорили себя неизбежным легальным назначением Гитлера на президентский пост, торопливо загнали в цугцванг что правительство, что нацистов – получили в ответ путч. Тот самый, из-за которого Гитлера и его карманных боевиков никто так и не посмел тронуть в истории старого мира.
