Создавалось впечатление, что где-то на другом конце провода скучал оператор, который всю жизнь мечтал работать на концерте радиолюбителей, а попал вот сюда — в этот кабинет с потрёпанными динамиками и специфической акустикой.
— Доктор Егор Небесный. Зарегистрирована активность. Координаты нестабильны.
— Что за идиотизм? — выдохнул он. — Какая ещё активность? Я просто сижу и…
— Сбой континуума. Не трогайте источник света.
Он оглянулся на лампу. Она горела стабильно, но теперь в её центре плавала тонкая серебристая спираль, как миниатюрная воронка.
— Вот и приехали, — сказал он себе. — Дежурство века. Пациент: я сам. Диагноз — острый психоз на почве бюрократии.
Он схватил ручку, лихорадочно вырвал лист из тетради, собираясь записать всё, что происходило, — но в этот момент свет в лампе вспыхнул неожиданно ярко, резанул по глазам, и мир на миг исчез.
В ту же секунду пронеслась мысль: «Надо было послушать жену. Домой поехать». Смешная, не к месту — но слишком явная, чтобы не заметить.
А потом всё обрушилось: стол со скрежетом поехал в сторону, ноутбук с глухим стуком слетел на пол, кружка разбилась, он сам будто провалился куда-то вместе с этим звуком.
Последнее, что донеслось до его сознания, был короткий, хлёсткий щелчок, словно щёлкнуло реле, а за ним — странная фраза, не его голос, не чей-то другой, а просто звук, возникший из пустоты:
— Москва. 1939 год. Реактивация завершена.
Глава 2: Пробуждение в Лубянке
Холод здесь был самый, что ни на есть, настоящий — не какой-нибудь литературный, а простой, честный, из тех, что встречаются в подвалах приличных многоэтажек сразу после дождя. Камень под ладонью оказался влажным и даже липковатым, отчего в пальцы моментально перебирался озноб — совершенно официальный, без намёка на художественность.
В помещении стоял запах, который бы уместно смотрелся в ассортименте любого московского рынка: смесь плесени, керосина и неуловимого, но настойчивого металлического оттенка — будто где-то за стеной заканчивала свою карьеру старая арматура, обиженно ржавея на радость коммунальщикам.
Егор поднял голову. Потолок нависал невежливо низко, влажный, с пятнами, которые к добру не предвещали. Местами потолочная краска подозрительно пузырилась, явно намекая на скорое увольнение со службы. Лампа под стеклянным колпаком светила из последних сил — желтоватое пламя внутри трепетало, как студент на экзамене, и по стенам расползались тени, не вполне определившиеся с собственной формой.
Свет ловко подыгрывал чьим-то шагам: на каждом скрипе половицы начинал дрожать пуще прежнего. Где-то за стеной раздался звук, хлопнувший так, что в любом другом месте его приняли бы за начало капитального ремонта.
— Где я… — выдохнул он. — Чёрт, что за чертовщина…
Его собственный голос прозвучал глухо, будто стены не желали впускать в себя ничего постороннего. Звук быстро затих, отдавшись еле слышным эхом.
Он сел. Джинсы были грязные, холодные от сырости. Рубашка прилепилась к спине — ощущение, как будто кто-то забыл выключить отопление, но вместо тепла получил сырость. Сердце билось быстро и тяжело, и это ощущалось куда убедительнее любых слов.
«Так. Без паники. Разбираемся. Симптоматика ясна — потеря ориентации, дезадаптация, паническая реакция. Всё хорошо. Это, может, сон. Или инсульт. Или новый вид VR. Ладно. Проверим гипотезу».
— Эй! — крикнул он. — Есть тут кто?
Ответа не последовало. Зато шаги приближались — тяжёлые, размеренные, с той уверенностью, которая обычно свойственна людям, не торопящимся никуда, но точно знающим, куда идут.
Из-за угла вышел мужчина в серой шинели. Высокий, широкоплечий, будто создан для того, чтобы занимать собой как можно больше пространства. Затылок выбрит до блеска — результат завидного усердия или требования устава, тут уж не разберёшь. Лицо у него было каменное, неподвижное, словно так и положено по регламенту: никаких эмоций, даже если вдруг начнёт рушиться сама конструкция мира.
— Доктор Небесный?
Егор моргнул.
— Простите… кто?
— Вы, — коротко сказал тот. — Доктор Егор Небесный. Вас ждут.
— Подождите, — Егор поднялся, чуть пошатываясь. — Это… шутка, да? Съёмки? Где камеры?
— Что? — нахмурился мужчина. — Какие камеры?
— Ну, камера, съёмка. Телевидение, кино, постановка…
— Меньше болтай, — оборвал тот. — Идём.
— Подождите, куда идём? — Егор попытался улыбнуться, но губы дрожали. — Я, может, вообще не тот, кого вы ищете.
— Табельный номер совпал, — сухо ответил мужчина. — Доктор Небесный, приказ — доставить к товарищу Ежову.
— Ежову… — повторил он тихо. — Подождите… вы имеете в виду… того самого?
Мужчина не ответил. Просто повернулся, будто отсекая все вопросы одним движением. Жёстко, без тени сомнения. Было ясно: разговор окончен.
«Так. Отлично. Или я на дне сна, или в музейном квесте, или меня реально выбросило в тридцать восьмой. Вариантов немного, но все — дерьмовые».
Он двинулся следом, стараясь идти как можно тише, хотя смысла в этом было не больше, чем в попытках перекричать дрель на ремонте. Коридор вытянулся вперед узкой полосой, стены теснились так, что хотелось втянуть живот — зелёная краска облупилась, местами повисла лохмотьями, открывая для обозрения серый потрескавшийся бетон, словно коммунальная служба устроила здесь выставку современных абстракций.
Под ногами что-то подозрительно хлюпало — то ли вода, то ли что-то менее определённое, и Егор благоразумно решил не смотреть, а просто ускорил шаг, как это делают все люди, предпочитающие не вникать в бытовые подробности.
Воздух был особенно тяжёлым — влажным, с таким характерным привкусом ржавчины и плесени, что казалось, вдохнёшь чуть глубже, и в лёгких поселится целый домовой комитет из грибков. Каждый вдох давался с трудом, будто вместе с кислородом в грудь набивалась и вся местная сырость, честно заработанная этим подземельем за годы службы.
— Простите, — сказал Егор, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А вы кто будете?
— Сотрудник управления.
— А конкретнее?
— Зачем вам конкретнее?
— Ну… просто, знаете, я привык работать с диагнозами. Мне надо понимать, с кем имею дело.
— С гражданином, который выполняет приказ.
— Ага, — Егор кивнул. — Очень информативно.
— Молчите, доктор, — устало сказал тот. — Здесь много ушей.
— Ушей? Прекрасно. Осталось глаза найти, и будет полный набор органов чувств.
Охранник бросил на него короткий взгляд, но промолчал.
— Слушайте, а если я скажу, что ничего не понимаю, что я вообще не…
— Все так говорят, — перебил тот. — До первого допроса.
— Отлично, — пробормотал Егор. — Допрос. Ну хоть не наркоз.
Он сунул руки в карманы. Пальцы наткнулись на что-то холодное.
USB-лампа.
Он замер.
«Вот она. Значит, это не сон».
Он сжал лампу крепче — пальцы побелели, стекло чуть скрипнуло в руке. Вдруг его охватило странное спокойствие, больше похожее на равнодушие, чем на настоящую уверенность. Такое ощущение приходит, когда всё происходящее перестаёт иметь хоть какой-то смысл, и остаётся только наблюдать за собой со стороны, как за героем чужой, не самой удачной пьесы.
В голове прозвучало удивительно трезво: теперь это уже неважно, слишком уж всё нелепо, чтобы волноваться по-настоящему. Похоже, мозг решил не тратить силы на страх и просто отключил тревогу — вместо неё осталась лишь холодная, тупая ясность: вот он, в этой странной сцене, с лампой в руке и абсолютно без понятия, что будет дальше.
— Доктор, — сказал охранник, не оборачиваясь. — Когда будете говорить с Ежовым — не шутите.
— А я и не собирался.
— Вы уже шутите.
— Это профессиональная деформация. Я психиатр. Без юмора в моём деле быстро с ума сойдёшь.
— Здесь без юмора тоже. Только наоборот.
Они дошли до тяжёлой двери с металлической табличкой: «НАРОДНЫЙ КОМИССАР».
