Он замер на миг, слушая: за окном тянуло сыростью, по коридору прошелестели шаги.
— Идеально, — пробормотал он. — В двадцать первом веке носил хлопок, теперь — целлюлозу с примесью гулага.
Ручка двери дрогнула.
— Доктор Небесный, — глухой голос за дверью. — Подъём.
— Уже, — ответил Егор. — Сейчас.
Он открыл дверь. В проёме стоял мужчина в серой шинели. Лицо у него было каменное, бледное, почти прозрачное на холодном свету. Под глазами пролегли синие круги — глубокие, как будто человек не спал несколько лет.
Плечи опущены, руки спрятаны в рукава. Шинель тяжело висела на нём, будто она была слишком большой или слишком старой. Мужчина смотрел прямо, не моргая, взгляд тусклый, равнодушный, словно всё происходящее его не касалось.
За его спиной коридор тянулся дальше, в полумраке колыхалась полоса света от окна.
— Вас ждут, — сказал он. — В Лубянке.
— Снова? — Егор непроизвольно шагнул назад. — Я ж только вчера оттуда. Может, хоть день выходной?
— Приказ наркома. Сопровождение через двадцать минут.
— А завтрак? — Егор усмехнулся, но смех вышел сухим. — Или тут уже не кормят пациентов?
— Завтрак — по возвращении, — ответил тот без малейшей паузы.
Егор потёр лицо ладонями.
— Послушайте, вы хоть знаете, зачем я им понадобился?
— Не моё дело, — ответил сотрудник. — Моё — довести живым.
— Оптимист, — буркнул Егор. — Ну хоть что-то обнадёживающее.
Мужчина не ответил. Его взгляд прошёл по комнате — быстро, но цепко. Он будто пересчитал всё: кровать, стол, окно, даже складки на шторе.
— Здесь кто-то был? — вдруг спросил он.
— Кроме меня и тараканов — никто, — ответил Егор. — Хотя, может, стены. Они шепчутся по ночам.
— Шутите?
— Профессионально.
Офицер на секунду задержал взгляд. Казалось, он взвешивает — ответить или промолчать.
— Собирайтесь, — сказал он наконец. — Десять минут.
Дверь закрылась.
Егор выдохнул.
«Вот так, значит. Новый день — новый допрос. Отличный график. Только бы не психиатрия наоборот — когда пациента лечат пытками».
Он подошёл к окну. Штора, полузадёрнутая, пропускала тонкий, почти прямой луч света на подоконник. Улица Горького за стеклом только начинала просыпаться: по асфальту шагали редкие фигуры, издалека доносился глухой гул первых машин. В утреннем воздухе скользила серая дымка, как пыль на стекле.
Но что-то было не так.
Тени. Они двигались не вдоль тротуара, а как будто поперёк света, разрезая лучи под странным углом. Ощущение, что они живут своей жизнью, не связанной с телами прохожих. Тени ломались, путались, иногда будто дрожали, словно их задевал невидимый ветер.
Он прищурился, пытаясь рассмотреть, не мираж ли это от усталости, не блики ли на стекле. За окнами улица оставалась серой и равнодушной, но от этого странного движения становилось не по себе.
— Прекрасно, — тихо сказал он. — Даже физика тут партийная, подчиняется плану.
Он отошёл от окна, начал натягивать ботинки. Кожа была жёсткой, прохладной, стягивала пальцы. Половица под кроватью дрогнула — точно так же, как вчера, когда он нащупал там тетрадь.
Егор замер.
«Не сейчас. Не при нём».
Он быстро наклонился, скользнул рукой под кровать, убедился, что доска на месте, ничто не сдвинулось. Всё цело, ничего не вылезло наружу.
Во рту стало ещё горьче, металлический привкус усилился. Он провёл языком по зубам — ощущение, будто трёт по ржавому железу.
«Прекрасно. Теперь у нас ещё и интоксикация временем. Скоро начну фонить».
Стук снова раздался в коридоре — короткий, властный, не терпящий пауз.
— Доктор, — прозвучал голос офицера. — Готовы?
— Почти, — Егор застегнул пиджак. — Только галстук найду…
Он посмотрел на кровать. Под матрасом была спрятана лампа.
— Не включайся, ладно? — сказал он тихо. — Мы и так в дерьме.
Повисла пауза. Тишина висела в комнате, будто воздух стал плотнее.
Он повернулся к двери и медленно открыл её.
Офицер стоял прямо, как по линейке. Плечи ровные, подбородок чуть приподнят. На лице — ни единой эмоции, взгляд острый, цепкий, будто измерял расстояние до каждого предмета в комнате. На шинели — темная полоса от ремня, пуговицы блестели в утреннем свете. Вся фигура будто вырезана из камня.
Коридор за его спиной оставался тусклым, оттуда тянуло холодом и чем-то промозглым, напоминающим мокрый бетон.
— Готов.
— Следуйте.
Когда они вышли в коридор, Егор заметил краем глаза: тень офицера ложилась на стену длинной полосой, почти доставала до потолка. Для такого утра она была слишком вытянутой, как будто свет шел с другого угла.
Он хотел что-то сказать, язык уже почти сорвался с места, но сдержался.
«Нет, Егор, молчи. Ещё пара слов — и ты уже не психиатр, а материал для исследований».
Он кивнул офицеру, сделал шаг вперёд, стараясь не смотреть на тень. Пол был ледяной, шаги отдавались глухо, под ногами поскрипывал старый линолеум. В воздухе витал запах варёного клея и дешёвого мыла.
— Скажите, товарищ...
— Что?
— У вас тень...
— Что — тень?
— Ничего. Просто большая.
Офицер посмотрел на него холодно:
— У всех она большая, доктор. Особенно у тех, кто живёт в Москве.
Егор усмехнулся, но уже без иронии.
— Да, пожалуй, вы правы.
Они спустились по лестнице. Каждая ступень стонала, будто была живая — глухо, с надрывом, с отдачей в стенах. Офицер шёл впереди, шаг уверенный, ровный, сапоги оставляли следы на истёртом ковре.
Когда за ними захлопнулась дверь, наверху осталась пустая комната. В ней пахло пылью и сырой тканью. На стене, там, где недавно стояла кровать, продолжало проступать смазанное отражение Егора — серое пятно, неподвижное, но странно живое, словно оно не исчезло вместе с хозяином. Тени в углу сгущались, затягивая пространство тихим холодом.
Глава 7: Встреча с Надеждой Калининой
Коридор Лубянки тянулся с утомительной решимостью, словно собирался побить какой-нибудь рекорд по длине среди коридоров советской эпохи. От стен исходил устойчивый запах сырости, дополненный лёгкими нотками старого табака — так пахло в кабинетах, где прокуренные портреты вождей висели чуть не дольше, чем сами вожди.
Керосиновые лампы на стенах не столько светили, сколько заявляли о своём существовании: одна из них дымила едко и нагло, другая мигала, как будто спорила с электричеством на тему перспективы технического прогресса.
Егор шёл осторожно, стараясь не наступать на особенно подозрительные пятна на полу. Впереди, не оборачиваясь ни разу, двигался его сопровождающий — тот самый серый человек, встреченный утром. Шаги его были аккуратны, даже педантичны: ни одного лишнего движения, ни одного жеста для приличия. Егор чувствовал себя не столько гостем, сколько участником плохо срежиссированной экскурсии по учреждениям повышенной секретности.
Шорох шагов и тихое покашливание лампы сопровождали их в этом марш-броске по коридору, где каждый угол казался слегка подозрительным, а каждая дверь — чуточку не по делу приоткрытой.
«Символично, — подумал Егор. — Дорога в кабинет — как сеанс психотерапии. Длинно, душно и в конце кто-то плачет. Обычно пациент».
Когда они свернули за угол, из тени вышла девушка.
— Простите, — сказала она, улыбаясь. — Вы доктор Небесный?
Егор остановился. Голос прозвучал негромко, почти как дружеский совет на производственном собрании, — мягко, но с той самой твёрдостью, которую приобретают люди, привыкшие видеть свои пожелания не только услышанными, но и исполненными в срок, желательно с премией к зарплате.
— Возможно, — ответил он осторожно. — А вы… простите, мы знакомы?
— Пока нет, — она чуть приподняла подбородок. — Надежда.
— Приятно.
— Калинина.
Он кивнул, не отреагировав.
Она чуть прищурилась.
— Вы не впечатлены?
— Чем?
— Фамилией, — сказала она, всё так же улыбаясь. — Обычно мужчины реагируют.
