Впереди на двери блеснула лаком табличка: “Народный комиссар”. Лампа на стене тут же проявила характер и моргнула особенно выразительно. На мгновение на стене мелькнули две тени — его собственная, вытянутая, как всегда, и ещё одна, женская, с длинной косой до самого пояса.
Егор негромко произнёс:
— Отлично. Теперь я не только психиатр, но и привидение на полставки.
Он выпрямился, пригладил волосы и постучал.
Глава 8: Сеанс с Ежовым
Кабинет наркома производил впечатление места, где всё сразу и понемногу: тут, казалось, недавно принимали пациентов, совещались о конце света, а заодно устраивали выставку редких табуреток, найденных в самых неожиданных местах. Воздух был густым и основательным — смесь терпкого табачного дыма, спирта для дезинфекции и такого запаха, который обычно встречается исключительно в хорошо укупоренных шкафах покойных родственников.
Ежов, в своём характерном стиле, сидел за столом ссутулившись — словно хотел убедить присутствующих, что его здесь почти нет. Лицо у него было землистое, усталое, а глаза — маленькие, как пуговицы от шинели, причём пришитые намертво. Перед ним одиноко стояла пепельница, набитая окурками до краёв, будто он готовился установить новый рекорд по их количеству.
— Заходите, доктор, — хрипло сказал он, не поднимая головы. — Проходите ближе.
Егор вошёл, стараясь не наступать на подозрительно блестящие пятна на полу.
— Доброе утро, Николай Иванович, — произнёс он максимально нейтрально. — Вызывали.
— Садитесь, — махнул рукой Ежов.
Стул под Егором скрипнул, будто возмущённый.
Ежов какое-то время молчал, потом вдруг ударил ладонью по столу.
— Ничего не изменилось! — выкрикнул он. — Вы сказали — “надо наблюдать”, а они всё ближе!
— Кто именно ближе? — осторожно спросил Егор.
— Они! — Ежов ткнул пальцем в сторону зеркала. — Эти... отражённые.
Егор перевёл взгляд на зеркало. Пыльное, с налётом старины, оно выглядело так, будто за ним долгие годы хранили запасы прошлогоднего воздуха. Поверхность зеркала едва заметно колыхалась — словно внутри кто-то завёл себе привычку тихонько дышать, не ставя остальных в известность.
«Так, спокойно. Никаких аномалий. Просто НКВД-шный интерьер в стиле “паника и смерть”».
— Вам снова снились голоса? — спросил он, стараясь звучать уверенно.
— Не снились, — рявкнул Ежов. — Говорили. Всю ночь. По фамилиям. Сначала знакомые, потом новые.
Он достал из ящика лист бумаги, весь исписанный кривыми буквами.
— Вот, — он бросил лист Егору. — Это они мне продиктовали.
Егор мельком взглянул. Среди фамилий — “Поляков”, “Рубинштейн”, “Небесный”.
Он сглотнул.
— Интересный список. Вы уверены, что…
— Уверен! — перебил Ежов. — Вы думаете, я сошёл с ума?
— Я думаю, вы сильно устали.
— Устал? — Ежов поднялся, опираясь на стол. — Доктор, вы не понимаете. Когда устаёт нарком, устает вся страна.
«Вот теперь — диагноз», — подумал Егор.
— Расскажите про сны, — сказал он, делая вид, что записывает.
— Каждый раз одно и то же, — пробормотал Ежов, садясь обратно. — Комната. Темнота. В углу стоит фигура. Вроде человек, а вроде нет. Без лица. И говорит... голосом Сталина.
Егор чуть не уронил карандаш.
— Голосом Сталина?
— Да. Только не “я приказываю”, а “я помню”.
— Что именно?
— Всё.
Пауза повисла такая, что даже лампа на столе мигнула, будто ей стало неловко.
Ежов потёр виски.
— Доктор, вы же умный человек. Объясните мне одно: если зеркало отражает только то, что есть, то почему я вижу там то, чего нет?
Егор посмотрел на зеркало — и тут же застыл, словно решил дождаться, когда оно ответит взаимностью.
В отражении, прямо рядом с ним, неожиданно возникла женская фигура. Не сказать чтобы очень чёткая, скорее, смазанная, как старое фото после неудачного купания, но вполне различимая: длинные волосы, светлое платье — никаких сомнений в жанре.
Жена.
Егор моргнул — отражение поспешило исчезнуть, будто у него были и другие дела на вечер.
Ежов, не упустив случая, отметил его реакцию.
— Ты тоже их видишь, да? — спросил он тихо.
— Нет, — слишком быстро ответил Егор. — Просто... показалось движение света.
— Не ври, — Ежов наклонился вперёд. — Ты думаешь, я не вижу, когда человек пугается?
— Я не пугаюсь, я анализирую.
— Анализируй дома. Здесь — работа.
Он поднялся, подошёл к зеркалу, посмотрел на своё отражение.
— Они всегда приходят в этом стекле. Иногда я слышу, как оно шепчет.
— Стекло?
— Да. Шепчет, как шестерёнка в часах. Я даже пробовал закрыть его простынёй — не помогает.
Егор медленно поднялся.
— Можно я посмотрю?
— Гляди, — устало сказал Ежов. — Всё равно не поймёшь.
Егор подошёл ближе. Поверхность зеркала продолжала неуверенно дрожать, как желе на неустойчивом столе. На секунду ему показалось, что отражение моргнуло отдельно, по собственной инициативе, и явно не по согласованному графику.
«Нет, спасибо. Одного наркома хватит, второй не нужен».
Он обернулся:
— Возможно, вы проецируете внутренний страх на внешние объекты.
— По-русски, доктор!
— Возможно, вам кажется.
Ежов тихо усмехнулся.
— Кажется... Вы, доктор, наивный. Здесь не кажется — здесь записывают.
Он подошёл ближе, и Егор ощутил запах перегара и одеколона “Красная Москва”.
— Доктор, — сказал Ежов, — если я сойду с ума, кто за мной придёт?
— Формально — вы сами.
— Неплохо, — Ежов криво улыбнулся. — С юмором. Значит, живой.
Он вернулся к столу и плеснул в стакан спирт.
— Выпьете?
— Я на работе, — сказал Егор.
— А я — на войне, — ответил нарком и выпил.
Лампа на столе лениво мигнула, как бы напоминая о своём непростом положении, а зеркало вдруг тихонько звякнуло — причём не снаружи, а будто кто-то изнутри решил обозначить своё присутствие.
Егор сразу выпрямился, явно ожидая продолжения сюжета.
— Это что сейчас было?
— Видите, — Ежов поставил стакан. — Даже оно поддакивает.
Он посмотрел на Егора с лукавой полуулыбкой:
— Ну что, доктор, теперь вы мне скажете, что я просто устал?
Ежов стоял у стола, словно выбирая, с какой стороны лучше наблюдать за действительностью — отсюда или из какого-нибудь соседнего измерения, желательно менее липкого. В руках он вертел зажигалку с внушительной гравировкой «НКВД», но техника подвела: пламя никак не желало появляться, только пыхтело, шипело и каждый раз с досадой тухло, будто протестуя против служебных обязанностей.
— Доктор, — сказал он наконец, — я ведь вас не просто так сюда привёл. У меня к вам... особое доверие.
— Очень тронут, — ответил Егор. — Особенно учитывая, что я здесь всего второй день и уже почти не уверен, что жив.
Ежов хрипло засмеялся.
— Вот это правильно, — сказал он. — У нас сомнение — лучший способ остаться в строю.
Он налил себе ещё и снова хлопнул по столу.
— Они приходят ночью, доктор. Эти голоса. Говорят о предателях. Иногда — обо мне.
— Что именно говорят?
— Что я — ошибка.
Егор задумчиво кивнул.
— А вы уверены, что это не самокритика?
— Самокритика — это для комсомольцев, — раздражённо махнул рукой Ежов. — У наркома — приказы. Даже внутренние.
Он подошёл к зеркалу.
— Видите? — сказал он, указывая. — Там сейчас что?
Егор медленно повернулся, стараясь не спугнуть ни себя, ни окружающую обстановку.
В зеркальном отражении, помимо них двоих, смутно проявилась ещё одна фигура — неясная, тёмная, с выраженно женским силуэтом. Егор сразу отметил про себя: двигается она как-то вразнобой, совершенно не согласуя свои действия с остальными участниками сцены.
— Ничего особенного, — произнёс он как можно спокойнее. — Возможно, свет.
— Свет не улыбается, доктор, — хрипло сказал Ежов. — Я проверял.
