— Ага, и вот сейчас, конечно, самый умный пойдёт туда, — пробормотал он. — Чтобы подтвердить диагноз “дурак с повышенным любопытством”.
Он осторожно двинулся к двери. Пол под ногами едва заметно подрагивал — не столько от волнения, сколько от ощущения, что где-то в недрах здания неутомимо трудится какой-то старинный механизм, которого по всем нормам уже не должно быть.
«Интересно, что тут может так гудеть в 1938-м? — мелькнуло у него. — Разве что совесть. Но в этих стенах с ней давно распрощались».
Он осторожно приоткрыл дверь пошире. За ней обнаружилась узкая лестница, ведущая вниз. Воздух был тяжёлый, насыщенный ароматами плесени и машинного масла — смесь, достойная самого уважаемого подвала учреждения.
— Ну да, спускайся, Егор, — шепнул он сам себе. — В фильмах это всегда отличная идея.
Он уже занёс ногу на первую ступеньку, как вдруг за спиной снова что-то тёмное промелькнуло.
В этот раз тень вела себя образцово-невозмутимо: не двигалась, не делала попыток исчезнуть, а просто стояла на стене — совершенно без всякого видимого источника света, словно решила подчеркнуть свою независимость от общепринятых физических законов.
— ...Вы это серьёзно? — тихо сказал он, глядя на неё. — Прямо вот сейчас?
Тень чуть заметно дрогнула, будто раздумывая, не переместиться ли на другую стену. Егор инстинктивно попятился назад, одновременно лихорадочно шаря в кармане в поисках злополучной записки.
Бумага, к его удивлению, оказалась холодной — как свежий металлический рубль, забытый на подоконнике зимой.
— Ладно, — прошептал он. — Вы ищите тех, кто знает — а я найду тех, кто не лезет куда не надо.
Он без лишних церемоний отступил назад и свернул в боковой коридор — тот оказался узким, пыльным, с низким потолком, который явно не был рассчитан на людей выше среднего роста. В конце коридора тускло мигала лампа, как будто категорически не хотела иметь никакого отношения к событиям в этом здании.
Егор прислонился к стене и выдохнул — так, как выдыхает человек, только что избежавший встречи с начальством без галстука.
— Спокойно, — пробормотал он. — Это просто игра теней. Лампочки старые, психика усталая. Всё логично.
За стеной что-то негромко гудело, с такой деликатностью, как будто старались не мешать рабочему процессу.
«Если это вентиляция — я тогда, выходит, инженер, — мелькнуло у него. — А если человек — ну, значит, уже покойник».
Он вынул из кармана записку. Слова «Ищи тех, кто знает» на влажной бумаге чуть поплыли — казалось, бумага тоже не выдержала напряжённого ожидания и слегка вспотела.
— Прекрасно, теперь у меня и документы нервничают, — сказал он себе. — Полный комплект — пациент, врач и бумажный посредник.
Шаги. Где-то за углом, тяжёлые и основательные, как будто кто-то решил пройтись с полной серьёзностью и ответственностью за порученное дело.
Егор быстро засунул записку в нагрудный карман и выпрямился — старательно принимая вид человека, у которого есть чёткий план, хотя бы на ближайшие пять секунд.
Из-за угла появился молодой сержант в форме. Лицо — подозрительное, взгляд цепкий и изучающий, будто он уже мысленно определил: перед ним, безусловно, шпион, диверсант, а если приглядеться — возможно, и скрипач.
— Товарищ врач? — спросил он, глядя поверх Егора.
— Он самый, — ответил Егор. — Только без инструментария.
— Что вы тут делаете? Это служебный коридор.
— Медицинская инспекция. Проверка санитарного состояния стен.
— Стен?
— Именно. Стены — основной носитель инфекций. И, судя по запаху, здесь эпидемия с двадцать пятого года.
Сержант сморщился.
— У вас распоряжение?
— Конечно, — сказал Егор, показывая на лоб. — Всё тут. Психиатрия ведь. Мы работаем по внутреннему приказу мозга.
Тот нахмурился, но, кажется, не понял, злиться ли или испугаться.
— Ладно, — пробормотал он. — Только без глупостей.
— Обещаю, — сказал Егор. — Я уже наделал достаточно глупостей на этой неделе.
Сержант, постукивая каблуками, ушёл, оставив после себя короткую маршевую мелодию. Егор подождал, пока шаги окончательно растворились в коридорных недрах, и осторожно двинулся дальше — к всё той же приоткрытой двери.
Дверь не изменила своей позиции: была открыта ровно настолько, чтобы вызывать подозрение. Егор толкнул её — она отозвалась скрипом, явно намекая на хроническую усталость от жизни. За дверью оказалась узкая комната, где пыль лежала слоями, аккуратными и внушительными, словно пирог для особых случаев в архиве.
На стене висели старые схемы, какие-то расчёты, изрядно выцветшие от времени и советской действительности. На одном из листов крупно и без особых изысков было написано: «Проект Х.».
— Ага, началось, — прошептал Егор. — Вот теперь всё по-настоящему.
Он провёл пальцем по схеме: тут и линии, и стрелки, и слова вроде «временная петля», «контактный импульс», «дезориентация субъекта» — всё, как положено в хорошем государственном эксперименте.
«Поздравляю, доктор, — мелькнуло у него. — Теперь ты, кажется, официально участник советского эксперимента по растягиванию реальности. Не хватает только, чтобы сейчас сюда заглянул Эйнштейн с повесткой из НКВД».
В этот момент за спиной что-то осторожно зашуршало.
Он резко обернулся — и вновь увидел ту самую тень. Только теперь она не торопилась вдоль стены, а стояла прямо у двери, будто ждала своей очереди войти.
— Слушай, — сказал он негромко, — если ты тут для драматического эффекта — эффект достигнут. Можешь не утруждаться.
Тень по-прежнему не подавала никаких признаков энтузиазма.
Егор сделал шаг к двери, но тут же почувствовал, как воздух вокруг него стал гуще и холоднее, словно кто-то наспех открыл холодильник для особо важных бумаг. На полу, аккурат возле его ботинок, вдруг материализовалась ещё одна записка.
Он поднял её.
На этот раз послание было коротким и без лишних сантиментов: «Твоё время здесь — ошибка».
Егор застыл на месте, в полной уверенности, что такое ему ещё никто не писал — ни дома, ни на работе, ни даже в студенческой деканате.
— Ну спасибо, — произнёс он наконец. — Очень обнадёживающая оценка.
Он быстро засунул записку в карман и, делая вид, что очень спокоен и чрезвычайно занят своими мыслями, вышел из комнаты — исключительно медленно, чтобы не дай бог не принять это за побег.
Когда он дошёл до первого поворота, позади вдруг мигнула и тут же погасла лампа. На стене, где ещё минуту назад красовалась только потрёпанная краска, теперь вполне определённо вырисовывался силуэт человека.
Силуэт медленно поднял руку и уверенно показал в его сторону — жест, не терпящий двусмысленностей.
Егор не обернулся. У него нашлись и другие, более насущные задачи.
— Да, да, понял, — сказал он, ускоряя шаг. — Иду, ищу тех, кто знает. Только пусть они живут, ладно?
Он почти добежал до лестницы, когда услышал, как позади тихо хлопнула дверь.
«Отлично. Лубянка, десять утра, доктор Небесный исследует внутренний психоз государственного масштаба. Если выживу — подам отчёт в два экземпляра и себе на память».
Он достал из кармана обе записки, посмотрел на них и фыркнул:
— Ищи тех, кто знает... Начну с того, кто ещё не сошёл с ума.
Он сунул бумаги обратно и пошёл вверх по лестнице — навстречу свету, который в этой части Лубянки, казалось, давно уволился.
Глава 10: Допрос Рудакова
Двор Лубянки выглядел так, будто даже воздух здесь обязан пройти личный досмотр перед тем, как проникнуть внутрь. Серые каменные стены были гладкие, молчаливые и настолько безупречно немые, что становилось не по себе. Холодный ветер гонял пыль по двору с таким рвением, словно лично отвечал за поддержание дисциплины и бодрости духа.
Егор стоял напротив Рудакова, стараясь одновременно не мёрзнуть и не выглядеть подозрительным — задачи, как он уже понял, практически несовместимые.
