Рудаков сидел на скамейке с таким спокойным лицом, что от этого хотелось взять отпуск за свой счёт. Он жестом пригласил Егора присесть рядом — не суетясь и без лишних слов, как человек, которому скрывать уже особо нечего.
— Присаживайтесь, доктор, — сказал он. — Погода располагает к беседе.
— Конечно, — ответил Егор, садясь. — Я всегда мечтал поговорить о погоде... на территории тюрьмы.
— Это не тюрьма, — ровно сказал Рудаков. — Это орган.
— Да уж, орган, — буркнул Егор. — Судя по акустике, духовой.
Майор не улыбнулся.
— Вы шутите. Это хорошо. Люди, которые шутят, обычно хотят жить.
— А что, есть альтернативы?
— Есть, — ответил Рудаков, — но о них обычно узнают те, кто перестаёт шутить.
Рудаков достал из кармана блокнот и не спеша что-то записал — словно проверял, все ли участники процесса на месте и не заблудились ли по пути.
Егор крепко сжал в кармане злополучную записку. Бумага шуршала предательски громко, будто сама напросилась в свидетели — и явно не собиралась держать нейтралитет.
— Так вот, доктор, — продолжил Рудаков, — вчера вы уже беседовали с товарищем Ежовым.
— Беседовали, — кивнул Егор. — Очень душевно.
— Душевно, — повторил Рудаков. — Интересное слово. Обычно люди после таких бесед выглядят по-другому.
— Я быстро восстанавливаюсь, — сказал Егор. — У меня крепкий внутренний мир.
— Проверим, — сказал Рудаков. — Откуда вы приехали?
— Из Ленинграда.
— Из какой части?
— Из... западной.
— Там сейчас строительные работы. Назовите улицу.
Егор замер.
«Ну всё, приехали. Сейчас вытащит карту и линейку».
— Э-э, улица... Гор... что-то там. Горького, наверное. У вас ведь всё Горького, — выдавил он.
Рудаков прищурился.
— Странно. В Ленинграде улицы Горького нет.
— Уже нет? — быстро спросил Егор. — А, ну вот! Значит, я прав. Она же была.
Майор снова записал что-то в блокнот.
— У вас странная манера отвечать, доктор.
— Профессиональная деформация. Отвечаю вопросом на вопрос. Чтобы расширить диалог.
— Вы говорите как иностранный профессор.
— Хотел бы я им быть. Там хотя бы кофе нормальный.
Рудаков закрыл блокнот.
— Вы необычный человек, Небесный. Появились будто ниоткуда. Документов почти нет. Одежда странная. Речь тоже.
— Просто современный стиль.
— Современный... — повторил Рудаков, как будто пробуя слово на зуб. — Вы уверены, что из тридцать восьмого?
— А вы уверены, что мы в нём?
На секунду Рудаков посмотрел на него так, будто хотел вскрыть череп и поискать доказательства.
— Вы с Ежовым говорили о его видениях?
— Немного, — сказал Егор. — Ничего необычного. Классические симптомы.
— Какие именно?
— Бредовые восприятия, тревожный аффект, ну... типичный случай управленческого невроза.
— Управленческого?
— Да. Когда человек руководит слишком многими, но доверяет никому.
Рудаков усмехнулся.
— У нас таких много.
— Я уже заметил.
Ветер усилился неожиданно, как будто кто-то резко открыл вентиляцию другого измерения. Он пронёсся по двору узкой, решительной струёй, подняв пыль — сухую, мелкую, ту самую, что скапливается в углах давно забытых пространств. Она закружилась в воздухе, как насмешка над порядком, в спиралях, будто кто-то пытался нарисовать вихрь, но передумал на середине.
На этот краткий миг Егор увидел то, чего, возможно, не должен был видеть.
Тени от стен — угловатые, надломленные, как будто и сами не были уверены в своих границах — дрогнули, потянулись, вытянулись, расползлись. Они соединились между собой, аккуратно, без вспышек и театра, но с пугающей согласованностью. Из лоскутов, трещин и углов получилась одна — длинная, бесформенная, как чернильное пятно, расползающееся по старой бумаге.
Она не шла, не ползла, не скользила — она просто была, проходя через двор, как по воде: без звука, без сопротивления, как отражение того, что не отбрасывает свет.
И исчезла.
Без следа, без финального жеста. Только лёгкая дрожь в пыли, которую ветер забрал с собой, и ощущение, что что-то завершилось, хотя никто ещё не понял — что именно.
— Что вы видите? — тихо спросил Рудаков, не поворачиваясь.
— Просто тень, — ответил Егор. — Ветер.
— Тут нет ветра, — сказал майор.
Они замолчали.
— Вы боитесь меня, доктор? — спросил Рудаков спокойно.
— Я вообще человек тревожный, — ответил Егор. — Даже собственный будильник боюсь.
— А записки боитесь?
Егор напрягся.
— Какие записки?
— Те, что люди иногда находят, когда не надо искать.
— А-а, — сказал Егор, стараясь не моргнуть. — Я не коллекционер.
Рудаков посмотрел на него долго и спокойно.
— Знаете, доктор, у нас тут недавно один инженер тоже говорил, что не коллекционер. А потом у него нашли целую коробку странных бумаг. С формулами, которые даже академики не поняли.
— Потрясающе, — сказал Егор. — Вот бы на конференцию с такими бумагами.
— Он не успел, — сказал Рудаков. — Конференция была короткая.
Егор почувствовал, как ладонь становится влажной.
— Я не инженер, — сказал он. — У меня максимум — блокнот и больная фантазия.
— Фантазия — опасное оружие, доктор. Особенно в руках умного человека.
Рудаков встал. Его тень легла поверх Егора — длинная, нереально вытянутая.
— Будьте осторожны, — сказал он. — Иногда то, что вы лечите, начинает лечить вас.
Егор кивнул, не глядя ему в глаза.
Рудаков прошёл мимо.
— И ещё, — бросил он через плечо. — Не ищите тех, кто знает. Не стоит.
Егор остался стоять один, чувствуя, как бумажка в кармане будто нагрелась.
«Ага, значит, всё-таки знают», — подумал он. — «Ну что, доктор, похоже, ты официально стал частью советского сюрреализма».
Он медленно перевёл взгляд на стены — осторожно, будто подозревал, что они могут ответить.
Тени вернулись. Стояли, как и положено теням: вдоль кирпичной кладки, в проёмах, под подоконниками. На первый взгляд — всё на месте. Они лежали там, где свет велел, не шевелились, не сопротивлялись. Послушные, обычные.
Почти.
Потому что-то в них не совпадало. Не по форме — углы те же, длина правдоподобная. Но в положении, в характере их присутствия что-то сбилось. Как если бы их слегка сместили — на полшага вбок. Или забыли про перспективу. Или сделали копию не с того оригинала.
Некоторые из них будто запаздывали — не в движении, а во времени. Чуть расплывчатые по краям, как фотография, проявленная при дрожащем свете. Иные — наоборот, слишком чёткие, чересчур уверенные, как если бы хотели доказать, что они здесь и никуда не уходили. Только доказывать это теням не полагается.
Егор продолжал смотреть. И у него появилось странное ощущение, что тени тоже смотрят на него. Тихо. Вслепую. Но вполне осознанно.
Глава 11: Тайна металлической коробки
Комната встретила Егора стандартным ассортиментом запахов: керосин, устойчивая старая пыль и тонкая, почти деликатная нотка безысходности. Он опустился на колени и откинул половицу — та отозвалась таким выразительным скрипом, будто хотела предупредить: «не лезь, дурак».
Под доской обнаружилась небольшая металлическая коробка — ржавая, но держалась из последних сил, как опытный хранитель чужих секретов.
— Ну хоть не змея, — пробормотал Егор, подцепляя крышку перочинным ножом, который он украл у охранника «для медицинских нужд».
Крышка поддалась не сразу, а с коротким, возмущённым стоном — будто ей не платили за сверхурочную работу хранителем тайн. Внутри лежал сложенный лист бумаги, пожелтевший, с фирменным запахом времени и архивного ожидания. На листе обнаружился чертёж — весьма подозрительно напоминающий ту самую USB-лампу, которую Егор не так давно прятал под матрасом.
Внизу аккуратная подпись: «Проект Пульс». Ещё ниже, дрожащими буквами, дописано: «Они следят. Найди Льва». Бумага, похоже, не только знала секреты, но и явно нервничала по этому поводу.
