— Чёрт, — выдохнул он. — Они узнали!
— Кто — они?
— Рудаков и его патруль!
— Прекрасно! У вас тут, я смотрю, всё по расписанию: мистическая техника, призраки, НКВД. Не хватает только хора из красноармейцев!
— Доктор, беги! — закричал Сергей, хватая его за рукав.
— Подожди, а если я трону это, оно...
— Оно либо тебя убьёт, либо спасёт.
— Статистика, конечно, вдохновляющая.
Взрыв искр перебил их спор. Кольцо ламп вспыхнуло багровым. Егор почувствовал, как цилиндр в его кармане — тот самый «Прототип-7» — начинает вибрировать.
— Сергей... оно отзывается.
— Что?!
— Оно как будто... связано с этой штукой.
— Тогда, — Сергей выдохнул, — или ты гений, или мы оба трупы.
— Обычно одно не исключает другое.
Наверху раздался окрик:
— Стоять! Кто там внизу?!
Сергей побледнел.
— Доктор, если есть бог твоего века — зови его сейчас.
Егор посмотрел на генератор. Лампы моргнули — и на секунду весь зал стал белым.
«Ну что ж, — подумал он, — по крайней мере, теперь я точно психиатр в действии».
Он шагнул к устройству.
Глава 29: Погоня в лабиринте
Воздух резал лёгкие остро, как будто им добавили в состав канифоли и стружки. Каждый вдох становился делом осторожным — дыхание рвалось на короткие, сдавленные глотки, словно где-то внутри включился невидимый регулятор: дышать аккуратнее, чтобы не зацепить лишнего.
Коридор под ногами дрожал всё сильнее, вибрация шла волнами — от пяток до затылка. Казалось, само здание пришло в движение, медленно, упрямо, как старый пароход, собравшийся сорваться с якоря и уйти вместе со всеми своими тайнами.
Красные лампы вдоль стены мигали без всякой системы, по-ленински: каждая в своём ритме, каждая о чём-то своём. Всполохи света выдергивали из темноты отдельные пятна — то Сергея, прижавшегося к стене, то неровную тень самого Егора, то кусок трубы, то чей-то забытый ботинок. Всё это мелькало и пропадало, как кадры плохого сна.
Вся сцена — коридор, стены, тени, лица — казалась вырванной из чужого воспоминания, снятого на старую чёрно-белую плёнку, но где-то внутри — нездоровый красный фильтр. Он резал взгляд, выжигал цвет, добавлял происходящему ту самую дозу тревоги, когда не знаешь — уже проснулся или ещё только спишь.
Каждый новый миг был похож на провал: вспышка, тень, короткий шум, запах гари. Егор ловил себя на том, что хочет остановиться, вдохнуть поглубже, но не может — не здесь, не сейчас, не при этом свете.
— Быстрее, доктор! — выкрикнул Сергей, спотыкаясь, хватаясь за стену.
— Я и так бегу! — прохрипел Егор. — Моё тело, между прочим, не сертифицировано на марафон по подвалам НКВД!
— Лев сказал — если не успеем до отключения питания, всё взлетит!
— Отлично! Ещё немного мотивации — и я сам взлечу!
Где-то позади раздался яростный рёв:
— Стоять, предатели!
— Это Рудаков! — прохрипел Сергей. — Быстрее!
Егор глянул через плечо — красные блики фонарей уже резали тьму позади. Голоса множились эхом, как будто за ними бежала целая рота фантомов с партийными билетами.
— Слушай, — крикнул Егор, перескакивая через провод, — а может, просто объясним всё? Скажем, что случайно включили, что психиатр, что ничего личного!
— Ага, и добавим: “просим не расстреливать, мы временные трудовые призраки!”
— Ну, вдруг сработает!
— Ты из будущего — тебе и проверять!
— Нет уж, вы, из тридцать девятого, тут местные, вам и разруливать!
Сергей зашипел от боли, прижимая бок.
— Ты ранен!
— Спасибо, доктор, не заметил. Давай беги уже!
— А как же ты?
— Беги, чёрт тебя дери! Я прикрою.
— Ты с револьвером, что ли?
— Нет, с куском трубы! — огрызнулся Сергей. — Но, может, им страшнее станет.
— Ну да, конечно. Ваша советская труба — самое грозное оружие эпохи.
Позади снова загрохотали сапоги. Рудаков ревел, как раскалённый самовар:
— Стоять, я сказал!
— Вот удивительно, — выдохнул Егор, — бегут за нами, а кричат, чтобы стояли. Как будто это хоть раз сработало в истории человечества!
Они свернули в узкий проход — настолько тесный, что воздух в нём казался гуще, плотнее, как в затхлой кишке старого дома. Стены сжимались, подбирались всё ближе, оставляя между собой лишь полоску, куда едва-едва вмещались двое. Егор чувствовал, как плечи задевают прохладную, мокрую поверхность — каждый шаг отдавался зудящим холодком по коже, будто стены проверяли, живы ли гости.
Сверху капало. Влага собиралась на потолке тонкими, дрожащими каплями, затем медленно — будто нехотя — срывалась и летела вниз. Одна такая капля, тяжёлая, ледяная, скользнула прямо за шиворот, и Егор вздрогнул, стиснув зубы, чтобы не выругаться вслух. По позвоночнику побежал жидкий мураш, оставив после себя липкую дорожку тревоги.
Сергей шёл за ним, молча, пригибаясь, стараясь не задеть ни труб, ни проводов, ни — на всякий случай — взглядов, которые, казалось, прятались в каждом изгибе стены. Проход сужался всё сильнее, и каждый шаг напоминал движение по горлу какого-то огромного механического зверя, который ещё не решил — выплюнуть их обратно или проглотить окончательно.
— Сергей, куда дальше?
— Прямо! Потом налево! Потом направо!
— Это план или ты так наугад?
— Тут всё наугад! У нас даже архитектура по внутреннему чутью строилась!
— Прекрасно! У вас, значит, даже лабиринты — плановые!
— Меньше говори, больше беги!
Егор задыхался. Цилиндр в руке нагрелся, пульсировал, словно живой. Каждый шаг отзывался в костях.
— Сергей, он... вибрирует!
— Не время!
— Я серьёзно! Он гудит, как холодильник перед взрывом!
— Доктор, не знаю, что такое холодильник, но если он гудит — брось!
— Ни за что! Это единственная вещь, которая тут выглядит технологичнее чайника!
— Тогда беги с ней в тот тупик!
— В какой?!
— Вон туда, с лампой!
— Это же тупик!
— Я сказал — туда!
— Потрясающе. Доверяю жизни человеку, который зовёт в тупик.
Сергей толкнул его вперёд — не грубо, а решительно, будто времени на раздумья не осталось совсем. Егор едва успел выставить руку, чтобы не врезаться в стену: пальцы скользнули по сырому кафелю, и в этот миг они оба почти ввалились в тесное помещение.
Дверь за спиной захлопнулась сама собой — глухо, как крышка старого сундука. Красный свет мигающей лампы хлестал по глазам: всё вокруг с каждой вспышкой менялось, то становилось багровым, тяжёлым, будто комната наполнилась густой, неразбавленной кровью, то вдруг уходило в плотную, вязкую тьму, где за гранью видимости прятались неровные силуэты.
В центре — прямо перед ними — стояла дверь. Ржавая, бурая, вся в пятнах и царапинах, как старая клякса в архиве. Петли толсты, как пальцы мясника. От двери исходил металлический дух — смесь железа, машинного масла и чего-то древнего, тревожного. Она была чуть приоткрыта, будто за ней ждут, уже знают, что кто-то сейчас войдёт.
На панели висела криво прибитая табличка без букв — просто кусок металла, словно строчка из пыточной инструкции: открывать только при крайней необходимости. Свет от лампы перекидывался через ручку, выхватывал неровности, вырисовывал на металле странные, похожие на письмена, потёки ржавчины.
В помещении стояла та самая, наэлектризованная тишина, когда слышно даже, как сердце в груди вздрагивает после каждого всполоха.
— Открывай! — задыхался Сергей.
— Она... заклинила!
— Лягни её!
— Я психиатр, а не сапёр!
— Сейчас будешь оба!
Егор не стал ждать — сделал шаг вперёд и с силой ударил ладонью по ржавой поверхности. Металл глухо отозвался, будто зарычал в ответ, но поддался не сразу — пришлось ударить ещё раз, сильнее, с тем отчаянием, когда неважно, что будет дальше, лишь бы не стоять на месте.
Дверь дрогнула, заскрипела всеми своими прожитыми годами. На секунду показалось, что она вообще никуда не пустит, останется вечной преградой, как злой сторож на проходной. Но второй удар оказался убедительнее: петли взвизгнули — так, что в ушах заломило, будто их самих пытались вывернуть изнутри.
