— Ну ладно, хуже уже не будет.
Он протянул руку вперёд, вслепую, почти отчаянно. Пальцы наткнулись на чужую ладонь — сухую, крепкую, с уверенностью того, кто всю жизнь держал чужие жизни на весу. Хватка была не просто сильной, а цепкой — такой, как у хирурга, который уверен: сейчас всё пойдёт по плану, главное — не дрожать.
— Ты принёс ключ, — повторил Лев, притягивая его ближе, не терпя возражений. — Теперь беги за мной.
— Куда бежать-то?! Тут же тупик!
— Только кажется.
— Ну конечно. В этой стране всё только кажется — зарплата, свобода, дружба народов!
Лев хмыкнул коротко, с той самой ноткой, когда чужой сарказм звучит как комплимент. В коридоре за дверью вновь что-то лязгнуло, и их собственные тени дрогнули — готовые сорваться с места, если кто-то даст команду.
— Давай, быстрее.
Голос Льва стал жёстче, напористей. Егор в темноте споткнулся о невидимый порог, ощутил, как пальцы Льва крепче сжали его руку, таща за собой.
— Я... я не вижу ничего!
— Это и к лучшему.
— В смысле?
— Меньше знаешь — спокойнее спишь.
— Да вы из министерства здравого смысла, что ли?
— Из другой смены, — коротко ответил Лев. — Держись.
В этот момент за спиной что-то с хрустом сорвалось с места, и сразу же раздался выстрел — резкий, с металлическим эхом, от которого уши заложило. Пуля врезалась в стену где-то слева, отлетела рикошетом и звякнула совсем рядом, скользнув по бетону в сантиметре от Егора, оставив за собой звонкую дрожь.
Каменная пыль повисла в воздухе, и на мгновение показалось, что всё здание дёрнулось от неожиданности, а тени, отражённые в светлом проёме под дверью, метнулись к ним, готовые поглотить первым же движением.
— Ай! — выдохнул он, едва не отпустив цилиндр. — Вот теперь точно убьют.
— Позже, — спокойно сказал Лев, и, не церемонясь, рванул Егора к себе, потащив вперёд, будто в последний вагон уходящего поезда.
— Она же закрыта! — выпалил Егор, натыкаясь на холодную дверь грудью.
— Была.
Щель света перед ними вдруг поползла в стороны — как будто стена нехотя решила, что им действительно пора. Белая полоска превратилась в зев, достаточно широкий для двоих, а воздух за ним потянул вперёд чем-то живым, свежим, но всё равно опасным.
— Быстрее! — скомандовал Лев, уже не оборачиваясь.
— А Сергей?! — выкрикнул Егор, сбиваясь с шага, спотыкаясь на каждом втором шаге.
— Потом.
— Нет, вы не понимаете, он...
— Потом! — рявкнул Лев так, что у Егора не осталось ни единого сомнения: этот человек привык, чтобы ему верили на слово — и чтобы вопросов больше не задавали.
Егор открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть — возразить, потребовать, прокричать имя Сергея ещё раз, но вдруг мимо уха со свистом пронеслась вторая пуля. Тепло воздуха на мгновение вспухло, ушло куда-то вверх, и решение — или инстинкт, или чистый животный страх — приняло всё за него.
Он шагнул в свет, даже не заметив, как тело само вытянулось вперёд, а пальцы Льва вцепились в его руку до боли. Может, его и втянули, а может, он сам прыгнул — разницы уже не было.
На мгновение всё исчезло. Белый свет хлынул со всех сторон, плотный, горячий, настолько слепящий, что казалось — вот оно, начало или конец, неважно. Все звуки ушли, осталась только собственная кровь в висках.
— Лев! — выкрикнул он, задыхаясь, почти падая в этом белом мареве. — Что происходит?!
— Спасаемся, доктор, — донёсся голос откуда-то сбоку. Ровный, даже чуть насмешливый.
— Так это и выглядит?!
— В нашем веке — да.
Егор с трудом сглотнул. Где-то на краю сознания всплыла тихая, злая мысль: если это и есть спасение, то он бы предпочёл что-то старомодное — с дверью, лестницей, чайником и хотя бы одной инструкцией для нормальных людей.
А потом свет стал гуще, белизна сдавила виски, и всё — запахи, звуки, пол под ногами — исчезло, оборвалось, как плёнка в старом проекторе.
Часть 6: Лабиринт предателей. Глава 31: Агония в бетонной могиле
Егор очнулся от собственного стона — глухого, низкого, такого, что сам себе не поверил бы: не он, а что-то дикое, вырванное из глубины. В висках гудело, будто кто-то вбил туда железную рельсу и теперь время от времени безжалостно бил по ней кувалдой. Всё тело откликалось на этот ритм — глухо, болезненно, с протяжной вибрацией.
Воздух был тяжёлый, будто его забыли проветрить лет тридцать, а потом сверху ещё пролили порох и раздавили сырой тряпкой. Сразу стало и жарко, и холодно — простыня липкого пота на спине, озноб в затылке. Пахло железом, порохом, плесенью — так, что хотелось выкашлять лёгкие и вдохнуть хоть что-то нормальное, живое.
Он медленно, осторожно перевернулся на бок — бетон под лопаткой хрустнул, будто и он давно не терпел такого соседства. Левая рука, затёкшая, немая, как чужая, волочилась за телом, не слушалась, висела тяжёлой плетью. Правая же — судорожно, до боли — сжимала цилиндр, и тот отчётливо пульсировал в ладони, как сердце бешеного зверя: тук-тук, тук-тук, быстро, горячо, будто внутри него кто-то сдерживал собственную бурю.
— Лев... — прохрипел он, едва шевеля губами. — Где ты...
В ответ — только тяжёлый, равномерный гул генератора, вибрация, отдающаяся в каждом ребре, и где-то на границе слуха — далекий, неумолимый топот. Не шаги — настоящая облава, которая растёт, нарастает, ползёт всё ближе.
«Так, — мелькнула мысль, — Небесный, ты психиатр. Анализируй. Состояние: кровопотеря, дезориентация, галлюцинации, перспектива расстрела. Диагноз: обычная советская ночь».
Он попробовал подняться — тяжело, неуклюже, будто тело стало из чужих, расшатанных запчастей. Ноги подкосились, ушли куда-то вбок, лоб со всего маху врезался в бетон. Боль взорвалась белой вспышкой, прошлась электричеством по глазам и сразу стала пульсировать — ровно, по всем правилам инструкции.
— Лев! — теперь громче, с хрипотцой, с этой безнадёжной злостью, что приходит, когда даже ругаться уже не помогает. — Отзовись, чёрт тебя...
Из темноты донёсся голос — слабый, будто кто-то говорил через трубу, и слова доносились из другого конца станции:
— Доктор... быстрее...
— Лев?! — Егор попытался развернуться, но темнота была вязкая, гулкая, будто кричал не ему, а куда-то мимо.
— Быстрее...
— Я стараюсь, — прохрипел Егор, цепляясь за бетон локтями, вытягивая себя вперёд сантиметр за сантиметром, — только у меня левое полтела временно уволилось.
Цилиндр жёг ладонь, будто он действительно не из металла, а из чистого огня, собранного в банку. Кожа шипела, и этот шипящий звук смешивался с его собственным дыханием.
— Прекрасно, — прошипел он сквозь зубы, — прямо как грелка для идиотов. Спасибо, физика, без тебя бы не справился.
Топот приближался — тяжёлый, требовательный, с эхом, которое било по ушам, стучало в груди и заставляло пальцы судорожно вцепиться в всё, что только можно.
— Он здесь! — рявкнул чей-то голос сзади, с той особой хрипотцой, что бывает у людей, привыкших кричать при обысках. — Живым брать!
Егор выругался, сорвался на привычные проклятия, перекатился на живот и начал ползти вперёд — тяжело, с надрывом, будто преодолевал километровый заплыв через болото. Локти скользили по смеси крови, вонючей, густой, которая цеплялась к коже, к рукавам, а пыль и бетон прилипали к ранам, вызывая тошнотворное жжение.
— Лев, ты где там, в аду?! — сипло бросил он, даже не надеясь на ответ, только чтобы не было совсем тихо.
— В вентиляции, — донёсся из трубы голос, глухой, с металлическим оттенком. — Шевелись, доктор!
— Шевелюсь! Только, может, ты объяснишь, почему я, человек из двадцать пятого года, сейчас в тридцать девятом, ползу по советской вентиляции, с куском пылающего металла, под звуки сапог?!
— Потом!
— Ага, конечно, «потом»! Я же не спешу умирать, я свободен сегодня вечером!
Сзади снова бахнул выстрел — громко, с таким эхом, что уши заложило. Что-то горячее просвистело в сантиметре от головы, ударилось о бетон, выбило кусок штукатурки. Егор взвыл, больше не от страха, а от бессильной злости: казалось, весь мир сошёл с ума, и никто не торопится объяснить, как здесь принято выживать.
