— Попали? — донёсся голос Льва из темноты.
— Нет, но ухо теперь точно коммунист! — процедил Егор, задыхаясь от злости, боли и абсурдности происходящего.
Он дополз до щели в стене — ржавая, узкая, вонючая, с зелёной плесенью, которая светилась зловеще, будто сама знала, что тут уже не до чистоты. Изнутри тянуло сыростью, ржавым железом и страхом.
— Это что, вентиляция? — прохрипел он, хватая ртом затхлый воздух. — Да туда только кошка влезет!
— Влезешь! — жёстко бросил Лев.
— Я не кошка!
— Сегодня будешь!
— Отлично! Доктор Небесный, специалист по лечению неврозов и кошачьим переломам!
Он, не давая себе времени на раздумья, сунул правую руку внутрь — металл, холодный и острый, впился в кожу, обжёг, но выбора уже не было. Подтянулся, протиснулся плечом, чувствуя, как плесень липнет к рубашке, а ржавчина режет бок. Стиснул зубы, рванулся изо всех сил — с рёвом содрал кожу до крови, но пролез. Внутри было темно, сыро и тесно, но уже не до сантиментов: за спиной бешено несло топот и приказы, как красная волна.
— А-а-а! — простонал Егор, когда очередной ржавый выступ впился в бок.
— Давай, давай! — голос Льва звучал уже где-то рядом, в этой же трубе, чуть глуше, но значительно ближе. — Ещё немного!
— Немного?! У меня уже полтела в другой эпохе! — с трудом выдавил Егор, отчаянно подтягиваясь, хотя казалось, что если он потянется ещё хоть раз, то половина его точно останется в тридцать девятом навсегда.
— Тише! — коротко бросил Лев.
— Какое «тише»?! Они же стреляют! — всхлипнул Егор.
В этот момент сзади с сухим грохотом пуля врезалась в бетон, осколки посыпались на спину, горячие, будто ошпарили кожу. Пыль, плесень, песок — всё смешалось в горле, кололо в носу.
— Он здесь! — кто-то закричал в тоннеле, и по тону было ясно: сейчас стрелять будут не жалея.
— Замолчи, чёрт! — рявкнул Лев так, что дрогнула сама вентиляция.
Егор, тяжело дыша, с трудом рвал воздух ртом. Вентиляция была тесная, липкая, с гнилым запахом и привкусом какой-то древней, забытой смерти, которая затаилась здесь с тех пор, как первый рабочий провёл этот рукав сквозь бетон.
— Лев, я застрял! — отчаянно зашипел Егор, пытаясь извернуться в металлическом гробу.
— Не может быть! — голос Льва стал резче, в нём мелькнуло то ли недоверие, то ли страх.
— Может! Я вообще во всём талантливый! — попытался съязвить Егор, но дыхания едва хватало.
— Отпусти цилиндр!
— Нет!
— Доктор, брось его к чёрту, он тебя убьёт!
— А если без него всё рухнет?!
— Оно и так рухнет, если ты не пролезешь!
— Я не брошу! Я уже половину пальцев из-за него потерял, теперь пусть он теряет совесть!
— Доктор!
— Что?!
— Они прямо за тобой! — в голосе Льва мелькнула настоящая паника, впервые за всё время.
Позади, сквозь удушливую тьму вентиляции, уже ползли чужие голоса, сапоги, дыхание — и тени казались в этот момент длиннее, чем сама труба.
Луч фонаря вырвался из темноты и с хрустом ударил Егора прямо в лицо — белое пятно, резкое, ослепляющее, будто ему в глаза зашвырнули раскалённый гвоздь.
— Стоять! — проревел Рудаков так, что вентиляция задрожала.
— Серьёзно?! — заорал Егор в ответ, вцепившись в цилиндр. — Вы хоть раз видели, чтобы кто-то в такой момент встал?!
Он рванулся, вложив в движение всё, что накопил за последние минуты страха и злости. Металл заскрежетал под рёбрами, ребро хрустнуло по краю шахты. Его втянуло внутрь, как пробку — с рывком, с острой, безразличной болью. Он грохнулся на ледяной металл трубы, выдохнув так, будто выплюнул остатки лёгких.
— Есть! — захрипел он, еле отдышавшись. — Я кошка. Проклятая кошка.
— Ползи! — крикнул Лев, голос эхом разошёлся по трубе.
— А ты попробуй! Тут потолок ниже, чем у логики в этом месте!
— Быстрее!
— Я стараюсь, только, может, вы мне объясните, куда мы, собственно, ползём?
— К выходу!
— К какому? Здесь всё — вход в могилу!
— Тихо! — рявкнул Лев.
Снаружи раздался грохот — кто-то что-то уронил или разбил прикладом. За ним — яростный вопль, полный злости и хриплого бессилия:
— Рудаков, он в шахте!
Пули, как злые осы, забарабанили по стене, одна зашипела по металлу рядом с его щекой, высекая брызги искр — горячо, резко, с запахом палёного железа. Егор сжался в трубе, как уж на сковородке, прижав к себе цилиндр, будто тот мог защитить от всего на свете.
— Лев! — выкрикнул он в грохоте и треске.
— Я здесь, держись! — отозвался Лев, совсем рядом, но как будто с другого конца мира.
— Я держусь, но если ещё одна пуля — я буду держаться уже на молекулярном уровне!
Он полз, задыхаясь, с трудом сглатывая пыль и ржавчину, чихнул, стукнулся лбом о трубу — боль мгновенно пошла звездочками в глазах.
— Прекрасно, — буркнул он, утирая лоб. — Теперь у меня и сотрясение, и аллергия, и философский кризис.
Лев не дал ему задержаться — ухватил за воротник и мощно рванул внутрь, утаскивая на следующую ступень советского ада.
— Есть! — зашипел Лев, а Егор только выдохнул:
— Я это не переживу. Честное слово, проще было бы записаться в добровольцы на Луну.
— Молчи, доктор. Они услышат.
— Ага, конечно. После всего этого концерта. Осталось только оркестр НКВД добавить.
Лев резко обернулся, в тусклом свете вентиляционной шахты глаза его блеснули сталью.
— Доктор, — тихо, но с нажимом, — ты жив?
— Относительно. Где-то между “ещё дышу” и “надоело”.
— Тогда слушай внимательно, — Лев медленно выдохнул. — Сейчас будет хуже.
Егор закатил глаза, чувствуя, что в запасе у судьбы, похоже, действительно ещё немало сюрпризов.
— А я-то думал, это уже нижний предел советской медицины, — пробормотал Егор, но голос звучал не столько язвительно, сколько устало, почти примирённо.
Он крепче сжал цилиндр, чувствуя, как тот снова начинает разогреваться в ладони, словно внутри кто-то заводит мотор. Пульсация становилась всё отчётливее — живой, тревожной, будто сам предмет подгонял их вперёд.
— Лев... а это ведь, кажется, опять включается.
— Да, доктор. И если мы не уйдём сейчас — включится всё.
— Что значит “всё”?
— Всё, что ты успел натворить.
Егор тяжело выдохнул, вдохнул ещё немного этой тухлой, гнилой вентиляционной пыли, глянул в темноту трубы — туда, где впереди притаилась неизвестность.
— Ну хоть что-то стабильно, — пробормотал он, утирая пот. — В любом веке я — катастрофа.
В ответ — только дрожь трубы, далёкий стук сапог и мягкое, упрямое биение цилиндра, обещающее неприятности на всех уровнях бытия.
Глава 32: Встреча с Львом
Егор вывалился из вентиляционной шахты с влажным, недовольным чавканьем — будто из него вытолкнули не человека, а пробку из бутылки с пережившей три года газировкой. Только вместо весёлого шипения наружу вырвались кашель, мокрая кровь и густая сажа. Лёгкие отказались сразу работать: он захлебнулся собственной хрипотой, заглатывая воздух широко раскрытым ртом, как выброшенная на берег рыба.
Под ладонями был бетон, холодный, с крупными песчинками, с остатками чего-то маслянистого, а в горле пульсировала соль — страх, выдох, жажда. Всё тело болело, ныло, будто его вытягивали через чёрный ход сразу из трёх эпох.
Цилиндр, выскользнув из пальцев, боднул кирпич, звякнул с каким-то едва ли не злорадным эхом и покатился в тень, оставляя за собой дорожку тепла, будто приглашая: «Ну-ка, догоняй, если ещё можешь». Егор хотел крикнуть Льву, но в горле только булькнуло. Он попытался подняться на локоть, но мир вокруг ещё плыл, дрожал, и каждый вдох давался с трудом — тяжёлым, со вкусом гари и пыли.
— Прекрасно, — прохрипел Егор, прижимая ладонь к груди и вслушиваясь в собственное дыхание, — теперь ещё и потерял штуку, из-за которой меня, кажется, хотели убить. Отличный вечер. Психиатрический.
Металлический звон прокатился по полу, отдался в темноте, словно кто-то невидимый нарочно подыгрывал на декорациях. Из этой тьмы — шаг. Глухой, тяжёлый. Потом второй, с чуть слышным скрипом резины о бетон.
