— Не шути. Мы должны заманить Рудакова в Чёрную комнату, — Лев говорил тихо, но жёстко, и взгляд его стал каким-то ещё более тяжёлым.
— В чёрную... куда? — переспросил Егор, на автомате вытирая кровь с губ.
— Там стоит генератор. Мы запустим его, и... — Лев замолчал, будто выбирая формулировку, а на самом деле просто давая Егору ещё секунду на панику.
— И что? — голос дрогнул, как сталь перед ударами молота.
— Или закроем разлом. Или взорвём пол-Москвы.
— Великолепный план! Просто мечта суицидального инженера! — Егор усмехнулся нервно, чувствуя, как весь ужас ситуации ложится на плечи неприятным, холодным грузом.
Лев поднял цилиндр, и в тусклом свете его рука дрожала, хотя голос остался твёрдым. Металл цилиндра коротко блеснул, отражая оба лица — усталое, закопчённое лицо Егора и острое, выжженное опытом лицо Льва, у которого, похоже, давно уже нет ничего, кроме этой одной цели.
Вдалеке по бетону опять прокатился топот — Рудаков шёл быстро, не останавливаясь.
— Это последний шанс, доктор. Ты должен помочь мне, — Лев смотрел так, будто выбора и не предполагалось.
— Я? Почему я? — Егор ошарашенно развёл руками, в голосе было больше усталости, чем страха.
— Потому что только ты видел, как он работает.
— Я не видел! Я смотрел, как он мигает! Это всё моё участие! — почти закричал Егор, надеясь, что абсурд наконец отпустит.
— Этого достаточно.
— Да чтоб вас всех... — выдохнул Егор, обессиленно потирая лицо. — Хорошо, но если Москва взлетит — вы объясняете это лично Сталину, я в такие разговоры не ввязываюсь.
Лев вдруг усмехнулся, по-своему, по-стариковски — с какой-то горькой иронией, будто жизнь уже дала все свои уроки.
— Сталин сам приказал построить это. Так что, возможно, он взлетит первым.
В этот момент даже генератор за спиной замолк — будто задумался, стоит ли ему поддерживать такую шутку.
Егор заморгал, глядя на Льва, будто надеясь, что сейчас кто-нибудь скажет: «Съёмка окончена, можно выдохнуть».
— Я надеюсь, вы шутите.
— Никогда не шучу про взрывы, — отрезал Лев с такой уверенностью, что даже стены будто бы подобрались, вжались в бетон.
— Замечательно. А я думал, хуже, чем тридцать девятый год, уже не будет.
Снаружи снова раздался крик, хриплый, злой:
— Нашёл след! Тут кровь!
Егор дёрнулся, вскрикнул, инстинктивно прижав руку к боку.
— Чёрт!
— Тише, — прошипел Лев. — Они уже идут.
— Что делать? — дыхание у Егора сбилось, пульс пошёл вскачь.
— Молиться. Или работать. Выбирай.
— Я выберу третье — паниковать.
Лев без лишних слов потянул его к стене, где под рваными, мелом выведенными формулами угадывался люк — старый, с ржавыми петлями, словно специально спрятанный для таких случаев.
— Вставай, доктор. У нас пять минут.
— Пять минут на что?
— На спасение мира. Или хотя бы на то, чтобы уйти красиво.
Егор вытер кровь с лица тыльной стороной ладони, чуть не выронив цилиндр, и пробормотал:
— Знаете, я теперь понимаю, почему ваши учёные так быстро сходят с ума. Тут без этого просто не выжить.
Лев посмотрел на него с каким-то странным одобрением, уголки губ дрогнули, а в глазах полыхнул полумрак и надежда вперемешку с фатализмом.
— Вот и привыкай, доктор. Добро пожаловать в науку тридцать девятого года. Тут истерика — форма прогресса.
Глава 33: Тайна Надежды
Комната была похожа на музей абсурда, где каждая вещь, стоило к ней присмотреться, тут же оказывалась подозрительной — будто в любую секунду могла быть уличена в государственной измене. Мебель расставлена так, что каждый стул как бы прикидывается простым стулом, но в свете дрожащей лампы кажется — не сейчас, так завтра кто-нибудь на нём обязательно выдаст признательные показания.
Портрет Сталина глядел с обшарпанной, но всё ещё золочёной рамы — взгляд у него был не столько строгий, сколько лично недовольный: вот-вот спустится с гвоздя и вручит тебе мандат на внеплановый допрос. Под портретом — семейная фотография Калининых: отец сдержанно улыбается, но теперь, когда свет лампы дрожит на эмульсии, ясно видно — улыбается он только половиной лица, а вторая половина строгим укором следит за дочерью, как будто знает, что она что-то утаила.
В этом полумраке, у стола, сидела Надежда. На ней ночная рубашка, старая, простая, чуть закатанная на рукавах, волосы растрёпаны, как будто она только что вытащила голову из пожара — или самого жаркого спора за последние десять лет. Лицо усталое, но взгляд острый, будто мысли идут впереди самой жизни.
Перед ней — блокнот. Страницы испещрены схемами, стрелками, формулами и кольцами, похожими на нервные пятна. Всё это могло бы сделать любого инженера счастливым, а нормального человека — неврастеником с первого взгляда: здесь кипела какая-то особая жизнь, не имеющая отношения ни к покою, ни к здравому смыслу.
— Господи... — выдохнула она, стискивая карандаш так, что побелели костяшки. Тень от руки падала на страницу, разбивала формулы на части, делала стрелки похожими на запятые в приговоре. — Если он узнает, если...
Трубка телефона вздрогнула на столе, издала глухой, недовольный звон — не просто звук, а целый диагноз: кашель старого чиновника, которому давно пора на пенсию, но который ещё здесь и бдит. В этом доме звонки вообще не терпели промедления: если зазвонил — значит, у звонка уже есть свой план, и сопротивляться бесполезно.
— Опять ты, — пробормотала Надежда, не то телефонной линии, не то самой себе. — Как будто я не понимаю, кому звонить.
Звонок повторился, уже громче, настойчивей, с той самой интонацией, когда телефон в Лубянке не просто зовёт — требует. Звенел так, будто собирался вскоре выйти из аппарата сам и начать давать указания.
Она дрожащей рукой сняла трубку, прижала к уху.
— Да... Алло...
Голос на другом конце был жёсткий, обтёсанный, как подошва солдата на марше — ни тени приветствия, только команда, только бетон.
— Надя? Это ты? — голос, тяжёлый, не терпящий возражений.
— Папа... — дрожь в голосе выдала всё, что она хотела бы скрыть.
— Без сантиментов. Где доктор Небесный?
— Он... он внизу. В подвале.
— Наблюдай за ним. Немедленно.
Она вздрогнула, выронила карандаш, тот стукнулся о стол, покатился на пол.
— Папа, я... я не могу, — слова вырвались сами, тихо, но в них был страх и какая-то затаённая боль.
— Что значит — не можешь? — рявкнул голос, сразу став в два раза громче, будто перекрывая всю комнату. — Ты Калинина. Ты не можешь не мочь.
— Но он...
— Он кто?
— Он не враг! — выкрикнула она, забывшись, и сама испугалась собственной смелости. Слова вырвались так резко, что, казалось, даже телефонная трубка вздрогнула.
Пауза повисла тяжёлая, вязкая, в ней можно было утопить всю безнадёгу века, все страхи, которые только могли прописаться в этих стенах. За окном что-то дрогнуло, где-то стукнула дверь — но пауза оставалась, тянулась как резина, не отпуская.
— Надя, — голос отца стал ледяным, обрубая любую надежду. — Ты не рассуждай. Ты выполняй.
Трубка щёлкнула, сухо, коротко, будто поставила жирную точку не только в разговоре, но и в её собственной истории.
Надежда осталась сидеть, сжав кулаки на коленях, смотря на телефон, как на гадюку, только что укусившую и теперь свернувшуюся кольцом в ожидании. Плечи затряслись, губы дрогнули.
— Выполняй... Выполняй... — повторила она, одними губами, уже почти беззвучно. — А если... не туда выполняется?
Она сунула руку в ящик комода, вслепую, будто ища спасательный круг среди бумаг, записок, клочков схем, всё это шуршало и путалось между пальцами, как мысли, никак не складывающиеся в ответ.
Из самого дна она вытащила старый, по-детски потрёпанный блокнот — с обложкой, где жираф глядел в небо, вытянув шею к облакам. Под рисунком аккуратным, ещё детским почерком:
«Урок №7. Человек в чёрном».
