Металл распахнулся резким движением, наотмашь, и на миг даже красный свет попятился, отступил в сторону, давая дорогу холоду и чёрной глубине за дверью. Казалось, сама дверь возмутилась таким обращением, хлопнула и застонала от унижения — но отступила, пропуская их внутрь.
За порогом тянулась темнота, плотная, как мазут. Она пахла железом, старыми архивами, чем-то нераспознанным и опасным, от чего сердце ёкало без всякой причины. Сергей первым шагнул в этот мрак — будто у него внутри всё уже давно решено.
— Вперёд!
Они ввалились внутрь. Сергей рухнул на колени, хватаясь за бок — кровь тёмными каплями падала на бетон.
— Держись, — сказал Егор, — сейчас...
Сергей ухмыльнулся сквозь боль.
— Вот видишь... говорил же, всё пойдёт через одно место...
— Да, только не уточнил — через чьё.
Гул усилился. С потолка посыпалась пыль. Лампа над ними мигнула, потом лопнула, выпустив струю дыма.
— Они приближаются! — сказал Егор. — Что делать?
— Спрячься...
— Куда?! Здесь же стена, дверь, и ты!
— Под решётку!
— Под что?!
Сергей указал на боковой проход, прикрытый ржавыми прутьями.
— Там вентиляция. Или подвал. Или могила, не уверен.
— Прекрасный выбор. Обожаю варианты с сюрпризом!
Снаружи уже слышались голоса.
— Туда! Быстро!
Егор посмотрел на Сергея.
— Пойдём со мной.
— Не могу...
— Тогда...
Сергей схватил его за руку.
— Доктор... если выберешься... не вздумай возвращаться.
— Обещать не могу, — выдохнул Егор. — У меня хроническое любопытство.
— Вылечи его.
Егор коротко кивнул Сергею — знак, что понял, что готов, что больше некуда. Потом нырнул под решётку — решётка сдалась не сразу, противным, глухим скрипом, будто отрывали не металл, а сухожилие.
Ползти пришлось вслепую, наощупь, чувствуя, как каждая плитка под локтем отдаётся в ребро, а ржавчина впивается сквозь ткань. Цилиндр в ладони стал горячим — будто жил своей жизнью, накапливая силу, готовясь к чему-то большему, чем просто побег. Кожа на ладонях горела, но разжимать пальцы было страшно.
Воздух сгущался, становился вязким, будто его можно было резать ножом. Пахло железом, пылью, страхом — тем самым, липким, который вползает под ногти, замирает в горле, мешает дышать. В ушах шумело, как в подвале под трамвайной линией.
Сзади вдруг раздались крики — тяжёлые, надорванные, полные того самого отчаяния, которое вырывается только на грани. Потом грохнуло что-то тяжёлое, как будто шкаф упал или дверь рухнула, и сразу за этим — короткий, сухой хлопок. Выстрел.
Он не обернулся. Не замедлил движения. Всё сузилось до одного коридора, одной цели.
«Вот и всё, — мелькнуло где-то на границе сознания, — доктор Небесный. Побег из Лубянки. Руководство по выживанию для дураков из будущего. Статья для внутреннего пользования».
Впереди, среди вязкой темноты, вдруг зажёгся слабый зелёный свет — тусклый, как светляк в банке, но отчётливо зовущий вперёд.
Глава 30: Голос из тьмы
Егор растянулся на холодном бетоне, ощущая каждой клеткой, как пол отбирает остатки тепла. Дышал тяжело, часто, с шипением — как будто лёгкие выгорели, обуглились, остались внутри только пепел и горячая зола. Каждый вдох отдавался болью, как будто в груди трещал кусок раскалённого металла.
Цилиндр в ладони жёг по-настоящему, будто это не предмет, а настоящий уголёк, которого нельзя выпустить — нельзя и удерживать слишком долго. От него по пальцам шла волна жара, дрожащая, настойчивая, как напоминание, что пути назад нет.
Перед лицом — дверь. Из-под неё тянулась тонкая полоска света: бледная, почти прозрачная, похожая на молочный пар или призрачную трещину в замурованной стене. Эта щель казалась единственным окошком во Вселенную, где ещё не кончились ни надежда, ни кислород, ни шанс на что-то человеческое. Всё остальное погружалось в тьму и сырость.
Где-то далеко, внизу или выше — понять было невозможно — гремел топот. Тяжёлый, злой, с острыми паузами для командных выкриков: коротко, резко, так, как орут только те, кто уверен, что их услышат все. Гул этот шёл по стенам, стелился под потолком, проникал даже сквозь закрытые глаза. Было ясно — искать будут до последнего.
— Стоять! — донеслось. — Слева, проверяй!
«Прекрасно, — мелькнуло, — вот и момент истины. Осталось только умереть достойно. Или хотя бы не на животе».
Он попытался подняться, но колени не слушались. Воздух вибрировал — где-то сверху гудел генератор, будто напоминая, что конец света в расписании, просто задерживается на пару минут.
— Эй, — произнёс кто-то из тьмы.
Егор вздрогнул, сдавленно всхлипнув, чуть не выронив цилиндр. Внутри кольнуло так остро, будто под ребро кто-то сунул ледяную иглу.
— Кто здесь?!
Темнота не ответила сразу, только шевельнулась где-то сбоку, чуть ближе к слабой щели света под дверью.
— Тише, — голос был низкий, усталый, с этой особой интонацией людей, которые давно перестали удивляться. Но в нем звучала уверенность, крепкая, как холодная сталь. — Ты принёс ключ.
Сердце у Егора подпрыгнуло, горло пересохло. Ладонь на цилиндре вспотела, обжигающий жар проходил сквозь кожу.
— Какой ещё ключ? Это не ключ, это... это прибор. Экспериментальный. Я вообще не собирался ничего приносить.
В темноте послышалось едва заметное движение — как будто человек, долго сидевший без дела, сменил позу, чуть придвинулся ближе.
— Это всегда так, — ответил голос. — Никто не собирался.
С этими словами в комнате стало ещё тише, будто даже бетонные стены ждали, что будет дальше.
— Слушайте, я просто психиатр, — зашептал Егор, вцепившись в цилиндр так, что костяшки пальцев побелели. — Я людей лечу, а не... взламываю вселенную!
— Подойди ближе.
— Нет уж, спасибо, я на этот номер уже попадался. Обычно после таких фраз кто-то исчезает или сгорает.
— Тогда лежи и жди. Через минуту сюда придут те, кто не будет спрашивать.
Пауза повисла густо, в ней скрипнули нервы, шорохнула вентиляция, и только топот за стеной становился всё ближе, тяжелее, неумолимей. Егор судорожно сглотнул, почувствовав, как горло слиплось от страха.
— А вы кто вообще?
— Потом.
— Нет, вы уж извините, я привык знать, кому доверяю свои последние секунды.
Темнота чуть дрогнула, как занавес на сквозняке, и вдруг из неё протянулась рука — сильная, в запёкшейся пыли, с рваными следами крови на костяшках. Ладонь раскрыта, ждёт, не дрожит, держит свой собственный, тугой, как трос, пульс.
— Лев.
Голос стал чуть громче, уверенный, с таким оттенком, который не терпит споров. В темноте рука всё ещё ждалa, тёплая, живая, с пятнами пыли и крови.
— Это имя или предостережение?
Лёгкая пауза. Егор даже услышал, как Лев усмехнулся — не по-злому, скорее устало.
— И то, и другое.
— Отлично. Рад знакомству. Если что, я Егор. Временный элемент хаоса.
— Подай руку.
Егор замер, вглядываясь в эту ладонь, будто от неё зависела вся его дальнейшая биография.
— А вы уверены, что это не какая-то... ловушка? Тут у вас, я вижу, всё в традиции — сначала лаборатория, потом разрыв, потом моральный крах.
— Подай руку, Небесный.
В груди у Егора резко стало пусто. Он вцепился в цилиндр, будто тот мог хоть как-то защитить.
— Вы знаете мою фамилию?!
— Времени нет, — сказал Лев спокойно, но твёрдо. — Цилиндр держи крепче.
Из коридора уже доносился отголосок тяжёлых шагов, и тени на полу дрожали, как перед бурей.
Егор колебался ещё секунду — рука дрожала, ладонь вспотела на цилиндре, — но за спиной что-то резко лязгнуло, с металлом, как будто кто-то щёлкнул затвором или сдернул защёлку с последней двери.
— Нашёл! — рявкнул голос, хриплый, злой, такой, каким объявляют приговор.
Тени на стене заволновались, воздух стал плотнее, и Егор пробормотал сквозь зубы, скорее себе, чем кому-то:
