— Тише... Слышишь? — Лев сжал его за локоть, замер, настороженно поднял голову. Сырая тишина вдруг будто ожила: стены отозвались едва уловимым гудением, вибрация пошла по каблукам, по рёбрам, где-то глубоко внутри черепа что-то зазвенело.
— Что? — Егор выдохнул, все мышцы подрагивали, будто внутри кто-то стучал ложкой по костям.
— Вибрация, — почти шепотом, сдержанно, Лев снова приложил ладонь к стене, морщась, словно ловил не звук, а невидимый ток.
— Это моё сердце, — буркнул Егор, вяло пытаясь вернуть себе дыхание, стиснув зубы так, что скулы заболели.
— Нет. Это генератор. Мы близко, — Лев говорил негромко, но от этих слов стало вдруг не по себе, как от холодного душа среди лета.
— Близко к чему?
— К концу, доктор.
Егор опёрся плечом о стену, проводя дрожащей ладонью по влажному бетону, пытаясь стереть кровь и пот. Дыхание вырывалось короткими, хриплыми толчками.
— Вы хоть понимаете, как это всё выглядит? — выдавил он, всматриваясь в спину Льва, которая казалась сейчас невероятно далёкой. — Мы, два психа, ползём по катакомбам, под нами труп, за нами НКВД, впереди какой-то генератор, который, если я правильно понял, может либо спасти мир, либо взорвать его к чёрту.
Тишина впереди наползала, как вода в яму, и даже стены, казалось, замерли, вслушиваясь в этот нервный, рваный монолог.
— Именно.
— И вы говорите это с таким спокойствием! — Егор с тревожным удивлением всматривался в Льва, будто надеялся найти у него на лице хоть тень растерянности, но там по-прежнему было только равнодушное спокойствие человека, которому доводилось ужинать при взрывах.
— Привычка. В тридцать восьмом году все эксперименты заканчиваются либо спасением мира, либо расстрелом. Лев отрывисто пожал плечами, словно говорил о чём-то давно решённом и не стоящем обсуждения.
— Отличная эпоха, — сказал Егор, оседая на стену и стягивая с лица засохшую кровь. — Прямо рай для научных карьер.
— Двигайся, доктор.
— Знаете, — пробормотал Егор, тяжело поднимаясь, сжимая в руке пистолет, — если я когда-нибудь выберусь отсюда, я напишу книгу. Назову её «Как выжить среди идиотов с револьверами».
— Название неплохое, — сказал Лев, скользя вдоль стены дальше. — Только вряд ли успеешь опубликовать.
— Почему?
— Потому что типография тоже под землёй.
— Прекрасно, — сказал Егор, мотнув головой, — всё идёт по плану. Советскому плану.
Трещина в потолке прошла над ними, резко, как молния, осыпав бетонной пылью, попавшей Егору прямо в нос. Он чихнул так громко, что эхо разлетелось по тоннелю, слилось с нарастающим гулом шагов где-то позади — тяжёлых, сердитых, слишком близких.
— Лев...
— Знаю, — не дожидаясь вопроса, коротко бросил Лев, ускоряя шаг.
— Они догоняют.
— Значит, идём правильно.
Егор выдохнул, прижавшись спиной к холодной стене, чувствуя, как спина прилипает к мокрому бетону.
— Прекрасная логика. Просто филиал ада с пропиской по адресу “Москва, подвал Лубянки”.
— Привыкай, доктор. Здесь у всех временная прописка.
Туннель сжался, воздух стал вязким, шаги сзади всё громче, и каждый вдох отдавался в висках, как удар молота по дверце сейфа.
Глава 35: Чёрная комната
Комната напоминала сердце какого-то гигантского чудовища, которое только притворяется мёртвым. Всё здесь гудело, словно под кожей бетона бился огромный механический пульс. В воздухе висела сухая электрическая пыль, её можно было почти глотать, ощущая на языке вкус жжёной изоляции и озона. С потолка свисали кабели, переплетаясь, будто вены или корни, — они подрагивали от вибрации, металлическим шёпотом перекликались между собой, не желая отпускать взгляд.
По стенам вились фиолетовые всполохи — не свет, а скорее электрические фантомы, то ли выбивающиеся искры, то ли сбои в восприятии. Вдруг эти всполохи собирались в мутные лица — с кривыми ртами, растёкшимися глазами, мимолётные и лживые, как призраки на старых фотографиях. На секунду Егор замер, напрягся, уверенный, что вот оно — галлюцинация, наконец-то поехал, приехал, сдался. Но, приглядевшись, он понял: нет, это не его психика, не усталость, не вина. Это просто советская инженерия, такая, какой её и задумывали — невозможная, пугающая, живучая.
— Лев, — прокричал он, перекрывая гул, который дрожал в каждом ребре и отдавался в корнях зубов, — я вообще-то психиатр, а не электрик! У вас тут КТ-катастрофа на ножках, а вы мне «вставляй»! Что вставлять-то?
Ответ потонул в реве агрегатов, но Лев не растерялся — рявкнул коротко и хрипло, на бегу, будто отдавал приказ во время штурма.
— Цилиндр! — металлический предмет сверкнул в воздухе и тяжело шлёпнулся Егору в ладони. По весу он был как добрый термос, по виду — как неудавшийся детонатор, вся эта нелепая конструкция только добавила хаоса в происходящее. — В паз! На уровне груди! Против часовой стрелки!
— Против часовой — это куда, если я лицом к аду стою?! — голос сорвался на истеричный визг. Фиолетовые лица на стенах за его спиной будто усмехнулись, а агрегат рядом захрипел погромче.
— Туда, где тебя не станет! — выкрикнул Лев, уже открывая какой-то люк в полу, пальцы у него летали по кнопкам, как у пианиста по сломанному роялю.
— Великолепно, — пробормотал Егор, зажимая цилиндр, чувствуя, как дрожат суставы. — Инструкции на уровне советской медицины: «Возьмите таблетку и не умирайте».
Рядом что-то треснуло, кабели заплясали, как ужаленные, а электрические лица на стенах застыли в ожидании — будто сами не знали, выживет ли кто-нибудь из этих двоих.
Он попытался приблизиться к шару. Кабели ползли под ногами, будто живые. Один внезапно шевельнулся и ударил током по сапогу.
— Ай, мать вашу! — заорал Егор. — Оно живое!
— Это энергия! — отозвался Лев, уже залезая на пульт, словно капитан утопающего корабля. — Мы почти у цели!
— Да, у цели. Прямо на курсе — психиатрический диагноз.
Гул вдруг усилился. Из потолка посыпался бетон. И в этот момент дверь в дальнем конце взорвалась — в проёме показались люди в чёрных мундирах. Впереди — Надежда, бледная, в разорванной ночной рубашке, с пистолетом в руках.
— Егор! — крикнула она. — Остановись!
Он застыл.
— Что?!
— Ты уничтожишь всех!
— Поздно, — закричал Лев, — он уже начал!
— Ничего я не начал! Я вообще не понял, где у этой штуки верх!
Надежда шагнула ближе, дрожащие руки целились куда-то между Егоровым сердцем и его здравым смыслом.
— Уйди от генератора!
— Это не генератор! Это коллективная психиатрия в металле! — выкрикнул он. — Я в этом разбираюсь!
Сзади, из-за Надежды, вышел Рудаков. Улыбка у него была как у человека, который привык наблюдать смерть с комфортного кресла.
— Стреляй в доктора, — сказал он спокойно.
Надежда замерла.
— Я... не могу.
— Стреляй, я сказал. Он не человек.
— Он... — она сглотнула, глаза наполнились слезами. — Я люблю его.
— Прекрасно, — процедил Рудаков, скаля зубы, будто каждое слово было ему противно. — Любовь — это диагноз.
Выстрел.
Надежда дёрнулась — резко, как лошадь под плетью, — пуля вошла ей в спину и, пробив ткань, вышла из груди, оставив в воздухе крошечное, почти красивое облачко крови, которое тут же растворилось в тёплом, дрожащем свете машины. Тело её обмякло, едва не выскользнув из рук, и Егор успел только поймать, подхватить, чтобы она не упала.
— Нет! — заорал Егор, бросаясь к ней, не разбирая, что происходит вокруг. Сердце билось так, что казалось — его сейчас слышат и враги, и генератор, и сама Надежда.
— Работай, идиот! — ревел Лев, срывая голос, — Вставляй цилиндр!
Егор, всё ещё держа Надежду на руках, не мог оторвать взгляда от крови, густой и липкой, что текла по его пальцам, медленно собираясь на полу в багровую лужу.
— Господи, вы же её...
— Потом помолишься! — Лев выстрелил в сторону Рудакова, промахнулся, ругнулся сквозь зубы, рванул к Егору. — Сейчас или никогда!
