Ближайший мужчина вдруг остановился, словно споткнулся о слово. Медленно повернулся к Егору — шаг, ещё шаг, и теперь его лицо оказалось в фиолетовой тени от моргающей вывески. Это было не лицо, а маска: гладкое, чуть влажное, будто из воска, черты нерешительные, рот вылеплен неумелой рукой. Глаза стеклянные, пустые, ни одной живой искры, только отражение неоновых букв.
— Товарищ, — прохрипел Егор, пытаясь придать голосу хоть видимость уверенности, — скажите, в какую сторону... — он махнул рукой куда-то, сам не зная, где здесь теперь верх, где низ, — Лубянка?
Мужчина замер, челюсть его чуть отвисла. Изо рта тихо вылетел дымок, как из старой печки, а потом этот безжизненный рот заговорил, густым, чуть вибрирующим голосом диктора двадцатых:
— Лубянка — центр советской мысли и дисциплины. Да здравствует товарищ Сталин!
Голос прозвучал так торжественно и искусственно, что по спине у Егора пробежал холодок, а мир вокруг, кажется, затаил дыхание — будто сейчас зазвучит гимн и начнётся что-то, что ни один психиатр уже не сможет описать даже в самом отчаянном отчёте.
Егор моргнул. Мир не изменился, только стал ещё более абсурдным.
— Чудесно. Я разговариваю с радиоприёмником, — пробормотал он, чувствуя, что где-то на задворках сознания внутренний санитар уже спешит с рубашкой.
Прохожий моргнул — ровно в такт ближайшему фонарю, короткой вспышкой, и тут же повернул обратно, исчезая в потоке одинаковых фигур. Ни одной складки на шинели не сбилось с ритма. Всё вокруг двигалось в этом странном синхронном балете — город как будто репетировал собственную судьбу.
Егор, шатаясь, поднялся и побрёл по брусчатке. Камни под ногами вздрагивали, поднимались и опускались, будто под улицей кто-то тяжело дышал, лениво ворочаясь во сне. Ветер налетел сбоку, принес с собой свернутую газету — она со шлёпком прилипла ему к лицу. Егор отдрал её, машинально развернул и прочитал заголовок:
«ТРОЦКИЙ РАЗОБЛАЧЁН!» — чёрные, жирные буквы вдруг вспыхнули и мигнули на его глазах: «КУРС БИТКОИНА РУХНУЛ!»
— Да ну вас всех, — выдохнул Егор, отпуская газету обратно в порыв ветра. — Я и без вас в психозе.
Он подошёл к витрине булочной, пытаясь нащупать хоть какую-то точку реальности — но за мутным, отпотевшим стеклом отразился не Арбат, а его собственная кухня. Современная, с блестящей микроволновкой, потёками кофе на столе, стопкой немытой посуды, и, как ни странно, календарём на 2025 год, где чёрным маркером обведён сегодняшний день.
У окна стояла женщина. Катя. Волосы растрёпаны, глаза опухшие, лицо усталое, растерянное. Она держала в руках фотографию — его, немного мятый снимок, тот, что всегда валялся на полке в прихожей. Она смотрела на него долго и так, будто надеялась, что из снимка вот-вот прозвучит голос, хриплый, живой, упрямый, как когда-то вечерами.
И за стеклом, между прошлым и будущим, Егор сам не понял, кто здесь призрак — он, она, или весь этот фиолетовый, взбесившийся город.
— Катя... — выдохнул он, не веря ни глазам, ни стеклу, ни собственному голосу. — Нет, нет, нет, пожалуйста...
Она что-то сказала, едва заметно шевеля губами. Звука не было, но Егор — с болезненной ясностью — прочитал: «Где ты?»
— Я тут! — заорал он, бросаясь к витрине, с размаху ударяя кулаком по стеклу. — Здесь я! Слышь, Катя, я здесь!
Стекло задрожало под его рукой, на нём медленно пошли трещины, расползаясь тонкими молниями, как сосуды по бледной коже. Между трещинами просочился фиолетовый свет — тот самый, что теперь жил в городе, пробегал по проводам, дышал в каждом углу, как вены на теле мира, как предупреждение.
— Катя! Слышишь меня?! — кричал он, уже хрипя, выбивая из стекла собственное отражение, пока между ними не осталось ничего, кроме света и тонких, дрожащих линий.
Изображение на секунду замерцало — будто не решаясь исчезнуть. Она посмотрела ему прямо в глаза, взгляд был живой, испуганный и упрямый, как в те минуты, когда он уходил, хлопая дверью. И вдруг всё пространство вокруг стало зыбким, исчез шум улицы, город отступил — и на миг он почувствовал: тёплый, домашний воздух; острый запах кофе, тот самый, который она не могла варить без пенки; и даже старый ритм часов на кухне, который всегда нервировал гостей. Всё было там, за этим слоем стекла, за фиолетовыми прожилками, совсем рядом — почти здесь.
На мгновение ему показалось, что он вот-вот сможет вернуться — стоит только сделать шаг.
— Егор! — её голос вырвался сквозь трещину, сорвался с губ и стал ветром, настоящим, тёплым, человеческим, который донёсся до него через гул, сквозь всё это сумасшествие. — Возвращайся!
— Я пытаюсь! — крикнул он в ответ, сам не веря, что голос всё ещё способен выйти наружу. — Но, знаешь, тут некоторые сложности с расписанием электричек!
Она улыбнулась — впервые за всё это время, сквозь слёзы, сквозь отчаяние, сквозь фиолетовый свет, который плясал между ними и делал этот миг почти невозможным. Её улыбка была такой живой, что у Егора внутри что-то оборвалось, а потом треснуло снаружи: свет вспыхнул ярко, режуще, трещина в стекле резко захлопнулась, с хрустом и злым щелчком, как рот рассерженной реальности, не желающей терпеть даже минуту слабости.
Егор рухнул на колени прямо посреди улицы — неважно уже, что в этом городе всё дышит, колышется, всё не по-настоящему, а он вдруг стал настоящим, до боли. Руки сами легли на холодный асфальт, плечи опустились, и всё, что он мог выдохнуть, было простое, старое, как вся эта Москва слово:
— Катя... Прости.
В этот момент цилиндр в его руке внезапно запульсировал жаром, словно вспоминая свою роль в этом театре. Металл зашипел, кожа на ладони обожглась, как от утюга, а изнутри раздался негромкий, но требовательный стук — будто кто-то, наконец, решил дать ему последний шанс.
Он поднял взгляд, посмотрел на цилиндр — тот самый, с которого начался конец света.
— Ну что, прототип? — спросил он с кривой усмешкой, сжимая в ладони нагретый металл. — Опять ты? Хочешь сказать, что это я виноват?
Цилиндр отозвался тихим, еле слышным треском, будто где-то внутри проволочки согласились: «А кто ж ещё, приятель, кто ж ещё?»
— Замечательно, — пробормотал Егор, не то смеясь, не то выдыхая остатки сил. — Даже железки меня осуждают. Скоро, наверное, сам себя арестую.
И тут с улицы донёсся низкий, глухой смех — неразборчивый, чуть металлический, будто его нарочно записали на старый магнитофон. Егор поднял голову, насторожившись. На другой стороне переулка, в глубокой тени, стоял мальчишка лет десяти: короткие штаны, худые коленки, газетный мешок перекинут через плечо. Лицо скрыто полутенью, только в глазах что-то опасно поблёскивало, отражая фиолетовые всполохи улицы.
— Эй, парень! — окликнул его Егор, поднимаясь на одно колено, будто перед экзаменом. — Ты живой?
Мальчик не ответил. Только голову чуть наклонил — движение механическое, слишком отработанное, как у куклы на шарнире, когда ей забыли смазать суставы.
— Тебе... плохо? — попытался по-прежнему осторожно, хотя внутри всё уже сжималось от тревоги.
— Газета... свежая... — прохрипел мальчишка металлическим, хриплым голосом, в котором слышалось эхо городской сирены. — Бери.
Он медленно вытащил из мешка свежий, пахнущий типографской краской номер «Правды» — почти ритуально, двумя руками, словно протягивал судьбу. На первой полосе, чёрным по белому, — фото Егора: бледное, растерянное, но узнаваемое лицо. Подпись жирными буквами, будто удар молота:
«ВРАГ ВРЕМЕНИ».
И газета вдруг хрустнула в руке мальчика — и казалось, даже бумага осудила Егора громче всех.
— Прекрасно, — сказал Егор, глядя на своё фото в «Правде». — Дожил.
— Хочешь... подписку? — протянул мальчишка, и улыбка у него была слишком широкой, почти фарфоровой, губы растянулись до самых ушей, будто лицо вдруг решило стать маской.
— Нет, спасибо, — выдохнул Егор, пятясь. — Я вообще-то планирую отписаться от реальности.
Мальчишка сделал шаг вперёд, и под его грязной ступнёй брусчатка вдруг вздрогнула, запульсировала — будто под ней пробежала волна, или что-то большое и живое вздохнуло на всю длину улицы.
