У этого старика, в отличие от остальных, был настоящий, не застёгнутый взгляд — и этот взгляд скользнул по Егору, будто что-то в нём сразу понял и одобрил.
— Газету, — прохрипел Егор, наваливаясь на край прилавка, как на спасательный круг среди морской чумы. Рука дрожала, голос срывался на шёпот, но было уже всё равно — в этом городе теперь ничего не стеснялись.
— Какую? — не поднимая головы, спросил старик. Голос у него был низкий, хрипловатый, будто скреблись по горлышку старые гвозди. — У меня есть за январь, за март и за конец света.
— Что за... — Егор моргнул, пытаясь понять, не привиделось ли ему это, — за что?
— За конец света, — старик поднял на него глаза, блеклые, чуть влажные, с бездонной усталостью и какой-то хитринкой. — Тираж ограниченный.
Егор хмыкнул, почти улыбнувшись — вдруг по-настоящему, не из отчаяния, а от абсурдного облегчения. Казалось, если уж в этом городе раздают газеты с такой датой, значит, жить тут можно — по крайней мере, до второго издания.
— Дайте за март, — сказал Егор, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Конец света у меня уже идёт по подписке.
Старик впервые поднял глаза, в которых отражался весь этот хрупкий, перемотанный проводами и сном город.
— А-а, вы из тех, кто ещё шутит, — протянул он, будто разглядывал редкий экземпляр бабочки в музее. — Значит, живой. Это редкость.
Егор взял газету, осторожно, будто боялся обжечься — бумага и правда была тёплая, с плотным запахом типографии и ещё чего-то травяного, словно газету прогнали через аптечный склад. На первой полосе крупно — «Пятилетка в четыре года!», но стоило прищуриться, как буквы начинали плыть, вытягиваться и складываться в совершенно другой лозунг: «Год — за минуту». И это почему-то казалось более честным.
— Интересный шрифт, — пробормотал Егор, пытаясь спрятать тревогу за иронией. — Психоделика Гознака.
— Не шрифт, — отозвался старик, глядя теперь прямо, без всяких оговорок. — Последствия.
— Последствия чего? — машинально уточнил Егор, но уже чувствовал, как внутри всё холодеет, будто в грудную клетку задули мартовским ветром.
— Ваших фокусов, доктор.
Егор замер, сжав газету так, что она чуть не хрустнула в руке. Всё вокруг стало гуще, плотнее, даже тени застыли.
— Погодите... что вы сказали?
Старик медленно поднял руку — сухую, с прозрачной кожей, жилы как тонкие провода. На запястье — медный значок, круг, а в центре — точка. И тут Егор сразу узнал: этот символ он видел в Чёрной комнате, на стене, там, где всё только начиналось и, видимо, так и не закончилось.
— Откуда… — начал Егор, но слова повисли в воздухе.
— Тс-с, — старик приложил палец к губам, и жест в этой тени вдруг обрёл такую силу, что у Егора пересохло во рту. — Не здесь. Пейте.
Он ушёл куда-то под прилавок, склонился, и вот уже в руках жестяной термос, с вмятиной сбоку и облупленной эмалью. Старик налил мутно-зелёную жидкость в эмалированную кружку — и чай казался не чаем, а отваром из всех московских парков сразу, с горечью, дымком и чем-то подозрительно лекарственным.
— Это что, настой? — уточнил Егор, принюхиваясь осторожно: в мире, где газеты объявляют конец света, питьё можно ожидать любое.
— Чай, — отозвался старик с такой уверенностью, будто речь шла не о напитке, а о философской категории. — Только очень образованный.
Егор пригубил. Напиток оказался не просто горячим — он будто прожёг путь до желудка, растолкал лёд в груди, выгнал остатки шипящего воздуха из лёгких. Вкус — горький, как правильная правда, но за ним сразу приходила бодрящая свежесть, и в голове быстро прояснялось, будто кто-то открыл форточку.
— Неплохо, — хмыкнул Егор, ставя кружку на край стола. — Даже лучше, чем кофе из автомата.
— Конечно, лучше, — буркнул старик, упрямо отпивая свой глоток. — Автомат не знает травы из-под времени.
— Из-под чего?
— Пошли, — коротко бросил старик, не вдаваясь в объяснения.
Он махнул рукой и шагнул под арку, исчезая в глубокой тени, где двор вдруг казался входом куда-то дальше, чем просто за дом. Егор колебался — секунду, может, две. Оглядел неподвижную толпу, фонарь, который моргал ровно в такт его сердцу, и, тяжело вздохнув, пошёл следом.
За аркой мир вдруг изменился. Тесный проходной двор был забит верёвками с бельём, ящиками, ржавыми бачками и какими-то забытыми железяками, которых не хватало до пейзажа только самовара и разбитого велосипеда. На примусе булькал чайник, от него поднимался тугой пар. Стены были исписаны мелом: формулы, сложные схемы, стрелки, и надписи — большие, угловатые, спешные, будто выведенные на ходу: «ВОЗМОЖНОСТЬ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВО», «НЕ СМОТРИ НАЗАД — ТАМ ЕЩЁ СЕГОДНЯ», «ХРАНИТЬ В ПРОХЛАДНОМ МЕСТЕ».
Старик сел на ящик, подлил себе ещё настоя, и жест этот был такой будничный, будто он тут живёт уже несколько жизней подряд.
— Садитесь, доктор, — сказал старик, указывая на ящик напротив себя.
— Вы… знаете, кто я? — Егор неуверенно опустился на край, чувствуя, как скрипит дерево и подкатывает тревога: где-то он уже видел эту расстановку — когда собеседник знает слишком много.
— А вы думали, я просто газетчик? — старик усмехнулся одними глазами, морщины на лице сложились в тонкую, умную улыбку. — Если бы я был просто газетчиком, вы бы сюда не дошли. Вас бы уже скрутило на перекрёстке, как тех… — он махнул рукой в сторону площади. — Они теперь часть ритма.
— Ритма чего?
— Городского, — ответил старик, покосившись ввысь, будто где-то на чердаке Арбата действительно стучал гигантский метроном. — У каждого города — свой пульс. Москва просто слегка... вышла из темпа.
— Да, я заметил, — сказал Егор, вслушиваясь в фоновый гул, который будто бился на границе слуха. — У неё тахикардия с галлюцинациями.
— Вы, как всегда, всё сводите к психиатрии, — хмыкнул старик, отхлёбывая настой.
— А вы кто? — спросил Егор, почти шёпотом, чувствуя, что вопрос важнее ответа.
— Илья, — просто ответил старик.
— Просто Илья?
— Пока да.
Всё вокруг будто выдохнуло — двор был тёплый, уютный, как во сне, где никто никого не выгоняет. Егор огляделся. На ящиках лежали листки с расчётами: цифры, стрелки, какие-то сложные диаграммы, кое-где — формулы, исписанные чужим почерком. Среди этих бумаг, на самом краю, притулился блокнот — старый, весь в складках и пятнах, с ободранными уголками, будто его пролистывали не раз, а сотни раз подряд.
И в этом дворе, где кипел чайник и сохло бельё, время, кажется, впервые за долгое время замерло — давая Егору хотя бы один глоток обычности, хоть и с привкусом конца света.
— Это вы писали? — Егор кивнул на разбросанные листки и блокнот, в котором карандаш, кажется, так и не остывал ни на минуту.
— Иногда, — небрежно ответил Илья, глядя поверх очков. — Иногда — не я.
— Это как? — переспросил Егор, чуть склонив голову.
— Смотря, с какой стороны времени смотришь, — сказал Илья, и в его голосе было что-то такое, что могло быть и шуткой, и предупреждением.
Егор хмыкнул, пытаясь не поддаться странному ощущению, что тут все ответы подаются вполголоса, а все вопросы — всерьёз.
— Удобная философия. Вы, случайно, не знакомы с Львом?
Илья посмотрел на него пристально, не мигая, будто прикидывал цену самой возможности знакомства.
— С тем, кто носит трость?
— Да.
— Жив. Пока, — Илья сказал это как диагноз, твёрдо, как будто за его словами стояло больше, чем просто знание.
— Где он?
— Это вопрос. Ответ — тоже где-то там, — он ткнул пальцем в сторону, между верёвками с бельём, где воздух вдруг стал сиреневым, переливчатым, будто плавился от жара или мысли.
— То есть вы не знаете.
— Знаю, — сказал Илья, внимательно разглядывая Егора. — Но не бесплатно.
— Денег нет, — отозвался Егор, на автомате проверяя карманы.
— Деньги мне не нужны. Мне нужен цилиндр.
Словно по команде Егор рефлекторно сжал пальцы на руке, где — ощутимо, горячо — лежал тот самый цилиндр. Почти сразу понял, как выдал себя, но рука, как назло, не хотела отпускать — будто знала, что в этой новой реальности отдавать хоть что-то просто так опасно для здоровья.
