— Лев... — прошептал Егор, сжимая цилиндр, оглядываясь по сторонам, будто надеялся найти хоть один островок здравого смысла. — Льва бы мне сейчас. Хотя бы его трость.
И будто в ответ — с другой стороны, из-за угла, донёсся стук: три коротких, один длинный. Сухой, ритмичный, как сигнал морзянки, только гораздо более обнадёживающий.
— Господи, — выдохнул Егор, прикрывая глаза, — он что, с морзянкой теперь ходит?
Из клубящегося фиолетового тумана показался Лев. Всё такой же грязный, в обгоревшем плаще, с той самой, почти легендарной теперь тростью, которую он держал, как знамя. На лице — смесь раздражения и упрямства, будто он пришёл не на помощь, а на очередной спор с судьбой.
Он кивнул Егору и чуть заметно улыбнулся краем губ — мол, опять вляпались, ну что ж, хоть вместе.
— Доктор Небесный, — сказал Лев спокойно, так, будто они просто встретились у киоска «Союзпечать», а не посреди нервного приступа умирающей реальности. — Живой?
— Временно, — отозвался Егор, отряхивая пыль с колена и стараясь дышать ровно. — У вас тут всё время мигает, то двадцать пятый год, то тридцать восьмой. Кажется, настройки города сбились. Надо бы перезагрузить.
— Вижу, — Лев осмотрел улицу быстрым, цепким взглядом, словно пытался оценить, какие из элементов пейзажа действительно опасны, а какие только прикидываются. — Что это с народом?
— Коллективный невроз, — ответил Егор, по привычке переходя в лекционный тон, как будто перед ним не химерическая Москва, а зачёт по психиатрии. — Сильная форма. Симптомы: синхронная ходьба, механическая речь и патологическая преданность вождю.
— То есть ничего нового, — заметил Лев сухо, кивая на очередную группу прохожих, двигавшихся как одна неулыбчивая машина.
— Ничего, кроме плаката с айфоном, — вздохнул Егор, указывая глазами на неоновый щит, где под лозунгом «Да здравствует будущее!» сиял свеженький «iPhone 22».
Они замолчали. Было странное, хрупкое ощущение, что весь город слушает их, затаив дыхание. Где-то вдали снова мигнуло небо — короткой фиолетовой вспышкой, как сбой в нервной системе огромного организма. Над улицей пронёсся слабый электрический треск, и всё вокруг на секунду стало чуть тише, чуть нереальнее.
И всё же, даже среди этой абсурдной тишины, рядом было легче — хоть ненамного.
— Нам нужно идти, — сказал Лев, уже привычно сдержанно, будто речь шла не о конце света, а о походе в аптеку за йодом. — Разрыв растёт.
— А если не идти? — уточнил Егор, не отрываясь от стены, к которой он прикипел всем своим вывихом и остатками разума.
— Тогда всё схлопнется.
— А если идти?
— С тем же результатом, но позже.
— Отличный выбор, — усмехнулся Егор. — Я знал, что этот век полон оптимизма.
Он встал, стараясь не смотреть на ногу, на улицу и на фиолетовое небо сразу. Хромая, опёрся на стену и почувствовал — холод, уверенный, московский, почти настоящий.
— Лев, — тихо сказал он, будто боялся, что слова рассыплются, если произнести их слишком громко, — я видел Катю.
— Кого? — Лев посмотрел на него с удивлением, которого, казалось, уже не осталось в его запасе.
— Жену. Из двадцать пятого. Она... она звала меня.
— Может, это не она.
— Конечно. Может, это просто коллективное видение. Или массовый психоз, — выдохнул Егор, прикрыв глаза, будто это могло его защитить.
— Или память, — сказал Лев, задумчиво глядя куда-то вглубь улицы, где всё ещё шевелились тени. — Реальность теперь как сыр — вся в дырках.
— Главное, чтобы не с плесенью, — мрачно пошутил Егор, но в голосе прозвучала благодарность: хоть что-то оставалось прежним.
Лев хмыкнул, коротко, сдержанно, и пошёл вперёд, даже не оборачиваясь — как человек, который знает: выбирать тут больше не из чего, зато хотя бы не один.
— Двигайся, доктор. Если нас не сожрёт этот разрыв, нас точно расстреляют, — сказал Лев, тронув Егора за локоть так, будто спешили не к спасению, а на приём к худшему из возможных начальников.
— За что? — спросил Егор с усталой иронией, хотя знал ответ лучше любого прокурора.
— За всё подряд. Время теперь вне закона, — отозвался Лев, и в его голосе не осталось ни злости, ни страха — только факт, как диагноз на последней странице истории болезни.
Егор покачал головой, слабо улыбнулся уголками рта.
— Да, — сказал он, не без мрачного юмора, — похоже, в моём случае диагноз окончательный.
И, прихрамывая, шаг за шагом, они двинулись вдоль искажающегося Арбата, туда, где дома плавились и вытягивались, как в кривом зеркале. На одном балконе одновременно сушилось бельё тридцать восьмого года — белые подштанники и ситцевые простыни, чуть дальше висела яркая, ядовито-неоновая реклама «5G». Всё это жило вместе: история, которой нельзя доверять, и будущее, в которое не попасть.
Они шли — медленно, будто выбирали маршрут в мире, где каждый шаг мог быть либо первым, либо последним. Арбат под ногами был живым, податливым: брусчатка то вздувалась, то проваливалась, как грудная клетка старика на вдохе. Казалось, город то ли засыпает, то ли только-только просыпается, и в каждом его вздохе звучит что-то упрямое, невозможное, как сквозняк в закрытой комнате.
Волны фиолетового света лениво ползли по стенам, играя бликами на штукатурке, вывесках, окнах — там, где вчера ещё продавали булки, сегодня сияли три строки на разных языках и алфавитах, а рядом жухло старое советское объявление о собрании жильцов. Временами по проводам проносился короткий электрический звон, пробегал по фонарям и исчезал, растворяясь в глухом рокоте разрыва.
А впереди, словно мираж, в глубине улицы, росла та самая точка — разрыв, гибкий, как струя воронки: она светилась, переливалась оттенками сирени и хрома, затягивала в себя куски улицы, обрывки рекламы, чужие крики, обрывки времени. Всё здесь было подвешено — дыхание, память, даже сам страх.
И каждый шаг в сторону этого разрыва был не только вглубь города, но и навстречу чему-то такому, что давно потеряло название. Наверное, именно там, у самой кромки света, время действительно ждало своей очереди на суд — и не только времени, но и всего, что осталось от этих двоих, упрямо пробирающихся сквозь город, который теперь жил и дышал по своим собственным, новым законам.
Глава 39: Встреча с Ильёй
Егор выбрался на Арбатскую площадь, словно инвалид из миксера, — вся одежда перекошена, шаг сбит, лицо белое, как у человека, которого только что вытащили из воронки снов. Хромал, шатался, ругался себе под нос, но на этом фоне смотрелся даже удивительно органично: с утра пораньше — как раз для советского пейзажа.
Толпа вокруг стояла недвижно, как будто её только что вырезали из старой фотографии. Десятки лиц, замерших в выражении «одобряем», смотрели в никуда, не моргая, не дыша. Кто-то держал в руках газету, аккуратно свёрнутую в рулон; кто-то — корзинку с хлебом, запертую между локтем и боком; а кто-то — самого себя за пуговицу, будто пытался не дать себе раствориться. Все — одинаково мёртвые, как витрина с муляжами, у которых вот-вот сорвётся цена.
— Доброе утро, товарищи, — сипло сказал Егор, подойдя чуть ближе, чувствуя себя то ли учёным, то ли шутом. — Как настроение, как жизнь?
Толпа не ответила. В ответ только фонарь над ними мигнул — дрогнул старой лампой, и на секунду, коротким отрывистым светом, все лица повернулись к Егору. Одновременно. Как у восковых кукол, которых кто-то незаметно поставил на одну и ту же программу: смотреть, но не видеть; слушать, но не слышать.
— Ладно, — пробормотал он, стараясь выдавить хоть что-то похожее на шутку. — Демократическое собрание. Молчаливое большинство.
Он сделал ещё шаг, раздвигая эту неживую массу плечом, и вдруг увидел: под фонарём, в самом сердце этого остановленного утра, за лотком, накрытым газетой, сидит старик. Седой, худой, с глазами, которые, казалось, видели не глазами, а сразу всем черепом насквозь. Перед ним — столик, аккуратно застеленный потрёпанной газетой. Поверх неё — стопка свежих, будто только из печати, «Правд», пара значков, листовки, выцветшие открытки с Мавзолеем, где Ленина уже никто не узнаёт, и ещё несколько деталей, которые, кажется, невозможно запомнить, не находясь здесь каждое утро века подряд.
