Рудаков метнулся вперёд, весь в огне, в рунах, в обрывках чужого времени. Но волна золотой крови взмыла выше алтаря и отбросила его, словно тряпичную куклу. Рудаков врезался в стену, захрипел, задергался, и медленно-медленно начал растворяться — со скрипом, с треском, как плёнка в старом кинопроекторе, когда время наконец сдалось.
— Нет! — донеслось откуда-то из золотой пыли, с надрывом, как крик в туннеле. — Это… мой… век!
— Не твой, — хрипло ответил Егор, держась за голос, как за последнюю нитку разума, — наш. И я тут за всех отдуваюсь. Вот такая у меня, Рудаков, работа.
В этот момент свод над головой треснул окончательно, и из образовавшейся щели рванул свет — не дневной, а первородный, как если бы кто-то прорезал небо скальпелем и дал всему миру шанс на новый вдох. На секунду, среди облаков золотой пыли, вспыхнул рассвет, такой настоящий, что захотелось зажмуриться, чтобы не ослепнуть.
И вместе с этим светом в зал ворвался голос — хриплый, упрямый, невероятно живой, до боли человеческий:
— Егор!
Он вскинул голову. В клубах света, на фоне трещащего потолка, стояла Тамара — вся в крови, с рваной повязкой на плече, пистолет торчит за поясом, волосы спутаны, но в глазах горит тот самый огонь, за который он бы отдал половину жизни, если бы та не была уже на нуле.
— Ты жив?! — выкрикнула она, с такой тревогой, что даже стены на миг перестали трещать.
— Относительно, — отозвался он, срывающимся голосом. — У меня всё, как обычно: диагноз сложный, пациент — один… А ты что, на вызов пришла?
Она рванулась вперёд, но пол под ней дрогнул, и золотая волна легко, без усилия отбросила её к стене — будто сама судьба сказала: «Подожди, твой выход чуть позже».
— Стой! — выкрикнул Егор, вскинув руку, будто мог остановить не только Тамару, но и всё, что сейчас кипело в зале. — Не подходи! Тут горячо, как в аду на приёме!
— Что ты сделал? — крикнула она сквозь грохот, в глазах — и страх, и злость, и отчаяние.
— Провёл внеплановую терапию по стабилизации реальности! — рявкнул он, голос срывался, — Метод радикальный, побочные эффекты необратимы!
— Это что значит?!
— Это значит, что я теперь, видимо, главный санитар истории! А ты — главный по тяжёлым случаям!
Алтарь под ним завибрировал, загудел, будто в его нутре завёлся целый завод. Руны вспыхнули так, что зал стал похож на печь для перековки времени. И вдруг, прямо в центре алтаря, разгорелся круг — не просто свет, а портал, в котором мелькнули лица. Женское. Детское. Любимое. Недостижимое.
Егор замер. В груди всё захолонуло.
— Катя… — прошептал он, не веря себе. — Серёжа…
Голос сына прозвучал где-то сразу внутри — тихо, спокойно, как первая встреча утром:
— Папа… иди сюда.
— Не вздумай! — закричала Тамара, в её голосе уже не было ни команды, ни железа, только отчаяние. — Ты нужен здесь! Слышишь?! Здесь, Егор!
— А они… там, — прошептал он, глядя на свет. — Я должен…
— Они — в тебе, чёрт тебя подери! — Тамара бросилась вперёд, стиснув зубы так, что на скулах вздулись жилы. — Не смей бросать всё это на меня! Это не твоя смена одна, ясно?!
Егор опустил взгляд — алтарь, руны, всё пульсировало в такт его сердцу, будто даже мир затаил дыхание.
«Вот оно, — мелькнуло в голове, — обычный день на работе: кровь, психи, порталы, ответственность…».
Он поднял руку. В пальцах блеснул цилиндр — треснувший, но всё ещё живой, как старая истина: иногда всё держится только на том, кто ещё не ушёл.
— Если кто спросит, — сказал Егор, удивляясь, как легко это выходит вслух, — я просто выполнял должностные обязанности.
— Не делай этого! — крикнула Тамара, голос треснул на грани истерики.
— Поздно, — отозвался он — не громко, но так, будто все уже решено. И вонзил треснувший цилиндр в самый центр алтаря.
Всё вокруг разлетелось. Мир не разрушился — он вспыхнул: золотая кровь ударила к потолку, пролилась по стенам, руны вспыхнули, как тысяча солнц, воздух задрожал и запел, будто каждая молекула наконец-то обрела свой гимн. Плоть, свет, звук — всё пошло кругами, перескакивая эпохи и страхи.
Где-то в этом реве ещё звучал голос Матвея — еле уловимый, но всё такой же ровный, как и прежде:
— Ты — последний хранитель.
— Я просто человек, — прошептал Егор, но уже знал, что это только наполовину правда.
Портал впереди раздвинулся, стал шире. Там, в золотом мареве, стояли его семья. Катя держала Серёжу за руку, улыбалась так, что можно было поверить — всё это было не зря.
— Папа! — крикнул мальчик. — Быстрее!
Тамара закричала тоже — не словами, а всей собой, надрываясь так, будто могла сорвать швы у самой Москвы:
— Егор! Не смей! Нам нужен ты! Здесь!
Он посмотрел на неё — упрямую, живую, грязную, раненую, как сама жизнь. Потом — на свет, туда, где стояли те, ради кого всё это вообще началось.
И вдруг хохотнул, легко, без остатка боли:
— Как всегда, — сказал он, будто шутя с кем-то за столом, — между женщиной и вечностью.
И шагнул вперёд.
Свет захлестнул его, алтарь треснул, по залу рванула золотая волна, ударила наружу, побежала по туннелям, улицам, крышам — как электрический ток, как давно забытый выдох. Сфера над Кремлём вспыхнула и исчезла, растворилась в небе, а Москва — старая, потрёпанная, запылённая — вдруг вздохнула, как будто только что родилась.
А внизу, среди обломков, Тамара опустилась на колени, прижала к груди треснутый осколок цилиндра, уткнулась в него лбом.
— Дурак… — прошептала она, голос дрожал. — Живой ты или нет… всё равно спас.
И над ней всё ещё кружилась золотая пыль, оседала медленно, плавно, как первый снег, который всегда обещает новую зиму, новую весну, и новую, такую невозможную жизнь.
Глава 52: Бой Тамары
Подвал кооператива «Красный луч» гудел низко, тяжело — как старый паровоз, который вот-вот сломается посреди тоннеля. Потолок трещал, бетон сипел и осыпался белой крупкой штукатурки, будто в городе началась злая метель, но никакой тебе зимней сказки: вместо снега — гарь, кровь, крики и вонь безысходности. По стенам полыхали газеты — бумажный огонь жадно жевал заголовки, старые лозунги дымились, как последние выдохи эпохи: «Троцкий — предатель!» плавно изгибалось в языках пламени, словно даже старые идеи решили уйти, хлопнув дверью, но красиво.
Тамара стояла, тяжело дыша, стиснув зубы, сжав ладонь на ране. Кровь, жёсткая, густая, билa из плеча с отрывистым ритмом, словно кто-то барабанил марш в самом сердце: раз — два — три — хлюп. Телогрейка, старая, обшарпанная, промокла почти до локтя, но бросать жалко — последняя, родная, тёплая, как детство.
— Егор, чтоб тебя… — пробормотала она, отводя глаза от костра, вытирая кровь запястьем. — Где ты, чёртов психиатр? Если не вылезешь живым, я тебя из загробного обратно вытащу и задушу, чтоб второй раз не рисковал…
Ответа не было. Только радиола зашипела, как змея, и в треске и шорохе проскользнул голос, обрезанный, истеричный:
— Помогите… оно идёт…
— Замолчи, — рявкнула Тамара, и с размаху саданула по приёмнику наганом. Тот дернулся, жалобно хрюкнул, затих — и ещё секунду дышал помехами, как старик перед последним словом.
И тут из стены — прямо из бетонной гнили, из самой сердцевины — вынырнула тень. Высокая, нелепо длинная, человекообразная, но выше любого нормального человека в полтора раза. Кожа на ней лопалась, отслаивалась, как старая краска на водосточной трубе, а из-под трещин валил густой, фиолетовый пар. Глаза — два прожектора, в которых не было ни жизни, ни смысла, только пустота, и эта пустота тянулась к ней, вгрызалась в свет лампы, в сырой воздух, в саму Москву.
— Ключ наш, — сказали они хором, глухо и сыро, будто через коридор, полный воды.
— Да щас! — бросила Тамара, и лом в руке стал продолжением ярости.
Она шагнула вперёд, махнула ломом так, как когда-то рубила дрова на даче, только зла было в разы больше. Удар пришёлся в челюсть — треск прошёл по всему подвалу, будто шкаф разломили пополам. Голова твари дёрнулась назад, тело затряслось, и из трещин попёр фиолетовый пар — густой, липкий, ядовитый.
